От его чудовищных слов у Джастина затряслись поджилки, волосы встали дыбом, и сердце словно расплавилось в адском огне. Мужчина, сидящий перед ним, с таким пылом и рвением предавался богохульству, услаждал свой грех так, словно сатана уже взял верх над его душой, будто дьявол уже овладел им, призывая к близкому падению и Джастина. Эллингтон затуманенным взглядом смотрел в лицо замершего в нерешительности парня, которым овладевала паника; на щеках, покрытых чёрной щетиной, проступали красные пятна, а каре-зелёные глаза лихорадочно сверкали сквозь рассеивающийся пар. Джастин начал двигать рукой, с содроганием чувствуя, как поднимается плоть, как вода волнами расходится от его тела, ударяясь о бортик ванной. Он уже и не помнил, когда последний раз занимался самоудовлетворением, но он точно знал, что никогда не делал этого, зная, что рядом могут быть посторонние, и тем более, он никогда не позволял девушкам трогать его там. Джастин изо всех сил старался представить, что он дома, у себя в уборной, но сознание навязчиво приковывало его взор к лицу Эллингтона, будто весь мир сузился до этих зелёных глаз, сомкнулся на правильных чертах этого молодого, оживлённого лица.
Слабые пальцы сжали кольцом пульсирующий член, медленно скользнули по стволу. Движения становились резче, темп сбивался, и Джастин услышал сорвавшийся со своих губ стон. Шальные северные изумруды поблёскивали в полумраке; Алекс коротко облизнул губы и мягко отвёл его руку в сторону. Джастин, опомнившись, замер.
Эллингтон что-то прошептал, без злости и ярости, но Джастин не услышал ничего, кроме гула крови в ушах, когда настойчивые губы захватили его, а ладонь безапелляционно легла Джастину на затылок — и он смог только выдохнуть с тяжёлым стоном. Оказавшись в чужих объятиях, он едва успел упереться руками ему в грудь, чтобы не повалиться на него совсем. Рубашка уже полностью промокла, но Алекс совсем не замечал этого. Джастин сам не понял, как перелез через бортик ванной, но пришёл в себя, уже стоя на ногах, стиснутый в руках Эллингтона, который тянул его к себе с такой силой, будто этого и добивался. Он был горячий — во всех смыслах: то ли от высокой температуры, царившей в парилке, то ли от внутреннего жара, который, казалось, плавил его кожу и лизал языками этого пламени тело Джастина.
Джастин дышал рвано, резко; каждый вздох отдавал болезненным ударом в лёгкие и, срываясь, тонул в очередном стоне. Он был слишком слаб, слишком мал, чтобы сопротивляться напору здорового и сильного мужчины, тем более что Джастин знал, чем ему это грозит, но даже сомнения, сидевшие в его душе, даже страх почему-то ушёл куда-то на задворки реальности, оставив после себя место для зародившегося огня. Была ли то страсть или похоть — он не знал, но, поддавшись этому порыву, сам обвил трясущимися руками шею своего самого страшного врага. Это пламя было слишком сильным для его робкого, любопытного юношеского желания, и он вздрагивал с неожиданными и совершенно неконтролируемыми всхлипами.
Было жутко и в то же время сказочно приятно ощущать, как напрягаются под неуверенными ладонями мышцы мужского тела, как льнёт к нему упругая плоть. Джастину, который растерял всю свою мужскую силу, стало приятно ощущать чужую власть, утопать в ней. Казалось, что Эллингтон полностью ощущал весь трепетный восторг и всю глубину неуверенности Джастина, поэтому почти невесомо гладил его по мокрым плечам, волосам, с которых падали тёплые капли, ловил губы и, нежно покусывая, отпускал, снова ловил их и опять играл, скользя по ним языком.
— Хочешь, Джастин? — поминутно отрываясь от его губ, прошептал Эллингтон, поглаживая мокрые волосы своего пленника. — Скажи мне да, и твоя боль уйдет.
Любой ответ сулил Джастину боль, он это знал, он знал, что янки никогда нельзя доверять: они все — нелюди. Они нечестивы и порочны, а он — их предводитель, а единственная его верная любовница — это смерть. Джастину становилось всё сложнее дышать. Лёгкие крутила болезнь, занесённая сырой холодной землей.
Он приоткрыл рот, хватая воздух, и Эллингтон, уличив момент, не спеша прошёлся по губам языком, проник внутрь; Джастин тяжко выдохнул в раскрытые губы. Тот ожидал ответа, который Джастин так боялся дать. Стоило влажной ладони Эллингтона опуститься на его затвердевший член, как все суставы и поджилки в теле Джастина затряслись в сладостной истоме.
Алекс покрывал поцелуями его щёки, глаза, лоб. Теперь он был нежен, как жених в первую брачную ночь, и при этом Джастин знал, что за пазухой у него нож, и если в этот раз карта случайно подведёт, то лезвие пронзит его насмерть. Кажется, у этой игры наметился летальный исход.
— Ответь, — теперь это был приказ.
Джастин помнил главное правило.
— Да, — прошептал он на пределе слышимости, заглушив свой внутренний протест, раздавив сопротивление своей души, поддавшись отчаянному желанию своего тела. — Да.
***
Он был весь в синяках — с головы до пят. Алекс рассматривал угасающие багровые отметины, иероглифы агонии, написанные на языке измученного тела; на каждом дюйме его торса, лица и конечностей виднелись кровоподтёки и царапины, на костлявых бёдрах — пожелтевшие отпечатки жёстких пальцев. Он прикасался к Джастину так, как никогда и никто прежде — ласково поглаживая тело, нежно проводил кончиками пальцев по вспухшей коже в местах недавних ударов: всё тело молодого лейтенанта было отмечено следами насилия и позора.
Эллингтон теперь стоял перед Джастином не как офицер вражеской армии перед поверженным врагом, а как мужчина, скинувший свою непроницаемую маску, внезапно превратившись в человека с богатой и живой мимикой, у которого всё что на сердце — то и на лице. Он провёл рукой чуть ниже уха Джастина, вдоль шейных позвонков. В этом прикосновении не чувствовалось угрозы, так же как не чувствовалось жестокости. Оно было сердечным, решительным и внушало странное доверие. Грубоватое — без жестокости, властное — без угрозы, уверенное — без коварства — никаких дурных замыслов. Джастину показалось вполне естественным, что совсем чужой человек, более того, его злейший и самый опасный враг из всех существующих в мире, ласково треплет его по шее, добродушно улыбаясь, поглядывая почти нежным, смиренным взглядом.
Джастин словно впервые увидел в его лице не жёсткие линии вечно нахмуренных бровей, а молодость и свежесть здорового, полного желания тела. Красота его была дикой, и даже немного пугающей, но её оттеняло холодное изящество — словно тонкий слой здравомыслия, скрывающего внутреннее безумие, всё же не давал Эллингтону кануть в пучину своих страстей; на светлой коже глаза выделялись, словно пылающие озёра.
Колеблемый во все стороны своим неверием, с сердцем, разорванным и терзаемым змеиными зубами заблуждения, не верящий во внезапно проявившуюся человечность, Джастин продолжал испытывать страх, боясь шевельнуться. Боль, причинённая совсем недавно, продолжала колыхать омут памяти, пуская рябь дрожи в каждую клетку тела. Эллингтон — это дьявол, скрывающийся под тысячей личин, в нём нет сострадания и жалости, нет веры и нежности, всё это — обман воспалённого сознания, помутившегося рассудка. В это мгновенье Джастин побледнел. Побледнел так, что сам почувствовал свою бледность, как морозную пыль на лице. Бледность разливалась теперь, наверное, по всему его телу, но он не дрожит — он окаменел, застыл. В то же время он остро чувствует всё вокруг — склонившегося над ним Алекса, чьи руки покоятся на его плечах, слегка надавливая. Джастин понимает, что лежит на кровати, придавленный телом мужчины над собой, и в душе его что-то мучительно разрывается на части.
— Не волнуйся, Джастин, — низкий голос Эллингтона был настолько хриплым, что выдавал его возбуждение, и Джастин приготовился к болезненному вторжению в своё несчастное тело; он закрыл глаза, пряча ненужные малодушные слезы, но тот успокаивающе заговорил вновь:
— Я всегда выполняю свои обещания. Поверь мне.
Горькая складка обозначилась вокруг рта Джастина, и Алекс запечатлел на ней поцелуй.
Покрывая кожу поцелуями, столь нежными, будто бы Джастин мог исчезнуть от любого неверного движения, Эллингтон спустился ниже, слегка прикусил губами тёмный кружок соска, а рукой начал поглаживать возбуждённый орган. Джастин судорожно вздохнул и выгнулся навстречу этим искусным ласкам, глухо застонал, с силой вцепившись в простыни.
— Открой глаза, — Алекс развёл коленом его ноги и наклонился к лицу, дотронулся до подбородка, проведя большим пальцем вдоль влажных губ. — Не бойся меня.