Что-то странное крутилось в голове: будто он спускается сквозь низкую облачную пелену, какая бывает перед приближающейся грозой, где-то высоко в горах, где стираются границы между землёй и небом. Что-то яркое вспыхивает под плотно сжатыми веками — кажется неестественно яркий всполох после столь тёмной ночи. Калверли порывается что-то сказать Майклу, но захлёбывается своими словами; он выгибается дугой, когда тело выталкивает воздух из глотки вперемешку с гнусной жижей, поднимающейся из лёгких.
— Эй, лейтенант, ты чего? — голос Майкла дрогнул, будто кто-то пихнул того в грудь.
Он едва ли мог заметить, что Джастин мучается от недомогания уже две недели, ведь человек, ослеплённый своей собственной душевной болью, борющийся с гордостью и самоуничижением, голодом и болезнью, не мог воспринимать приближение чужой смерти, какой бы скорой она не была.
Джастин перекатывается на бок, кашляет, цепляется за обрывки какой-то относительно связной мысли, но она ускользает прежде, чем он вообще осознаёт, что она принадлежала ему.
— Маррей, — слабо стонет Джастин прикусив язык, чуть сильнее — и остался бы без него.
Сияющая спираль боли, которая всё раскручивалась и раскручивалась, пока не стала одной прямой нитью, пронизывающей каждую клетку тела от груди до ног, была невыносимой.
Розенбаум схватил Джастина за рубашку обеими руками и закричал нечто бессвязное. Какой-то человек из породы немолодых хамоватых уголовников тихо встал у него за спиной, видимо, решив выяснить, чьи вопли не дают уснуть всему блоку. Стоило Джастину открыть глаза, как резкая, пронзительная боль в голове заставила его издать страшный звук на грани всхлипа и крика; в этот момент вокруг них с Майклом собралось человек десять, и все они показались Калверли в этот момент слившимся мутным пятном. Каждый считал своим долгом выразить недовольство, дать о себе знать: кашлянуть, свистнуть или сказать что-нибудь вроде: «Лучше вставить ему кляп». «Дальше будет ещё хуже». «Убей его и всё».
— Пошли отсюда, нетопыри! — огрызнулся Майкл, не поворачивая головы к конфедератам.
Джастин чувствует, как каждый вдох наполняет лёгкие зловонным запахом — сладко-тухлым; в голове словно рвутся сосуды, и он не может видеть, как кривятся гнилые рожи его земляков в ту минуту, когда он отхаркивает очередной вязкий ком.
— Позови… дневального. Дерека Маррея, — накопившаяся усталость и нестерпимая боль убили остатки логики и страха в его голове — единственным выходом казалось позвать Дерека, который должен сегодня дежурить.
«Он должен мне помочь».
Борясь с подступающей время от времени волной дурноты, он изо всех сил держался, чтобы оставаться в сознании, потому что Майкл кинулся прочь из барака на розыски Маррея, а оставшиеся соплеменники со злобой смотрели на Джастина и наверняка каждый прикидывал, как быстрее избавиться от этой проблемы. Здесь умирали каждый день, каждую ночь, и люди, окружающие его, были столь же близки к смерти, как и он сейчас — они стали самой Смертью в её традиционном мрачном образе с косой, пожинающей человеческие жизни; апокалиптическим всадником на бледном коне. Они топтались рядом с Джастином — и вот чьи-то мозолистые руки сомкнулись у него на шее, большие пальцы со всей силой вжались в гортань. Седоволосый южанин осклабился, скаля кривые зубы, и, покачиваясь из стороны в сторону, он стремительно перемещал вес тела на руки.
Калверли казалось, что он в одно и то же время наблюдает и принимает участие во всех человеческих смертях одновременно. Джастин захрипел и дёрнулся, но его быстро скрутили ещё несколько человек, хотя это было почти необязательно, если учитывать его состояние. Нет никакого шанса, что он справился бы с ними с пятерыми; даже если бы был силён и здоров, даже если бы он дрался ногами и кулаками, он бы никогда не отбился от этих боровов без оружия — они были ему не по зубам. Джастин не мог больше дышать и в тот момент, когда вся вселенная уже кажется абсурдной и бессмысленной, а любая человеческая деятельность — тривиальной, его слух улавливает лязг дверных петель, и надзиратель орёт настолько громко, что этот звук бьет взрывной волной, прорывает дамбу бессмысленного гнева, и конфедераты резко отбегают от безвольного тела.
— Что тут у вас? — таким разъярённым, как сейчас, Маррея никто не видел, так что осмелился ответить только один, всё тот же седоволосый, чьи руки только что чуть не лишили жизни Джастина.
— Да вот, командир, — блеснули злостью глаза седого, он скривил губы над старыми жёлтыми зубами и сказал:
— Пытаемся оказать товарищу всяческую помощь, а то больно пацан плох…
«Когда я воткну пальцы в твои глазные отверстия и вырву тебе глаза, тогда на помощь тебе уже не придёт никто», — думал Джастин, отплёвываясь мутной жижей.
— Зная твою сучью натуру, я бы тебе и щенка не доверил, — рявкнул Дерек и поднял плеть для удара. С недавних пор он взял моду таскать с собой эту мерзкую вещичку. — Разошлись все, живо!
Никто не издавал ни звука — особенно Джастин, силы которого уходили на поддержание дыхания, — пока, наконец, Дерек не нарушил напряжённую тишину, и теперь в его голосе слышалось изрядное напряжение:
— Ладно, отбой, мерзавцы. Этого я забираю.
Джастин запомнил, как его выволокли на улицу. Майкл помогал дневальному тащить Джастина куда-то за территорию лагеря, дальнейшие события показались сущей неразберихой, калейдоскопом — Джастин не смог бы осмысленно выразить это словами.
— Иди, серый⁶, отсюда. Тебе не положено шастать по территории в нерабочее время, — буркнул Маррей Майклу, и тот с неописуемым волнением посмотрел на Джастина, повисшего на плече Маррея, после чего нетвёрдым шагом побрёл к бараку. — Джастин? — проговорил он по-матерински участливо:
— Лейтенант Калверли, держись, я уже уведомил о твоём состоянии коменданта. Он вызвал доктора.
Для Джастина это были только слова, ибо для него в то время мир состоял из разрозненных явлений, либо это был поток странных картин, проходивших у него перед глазами, и ни одна из них не была связана с другими. И только одна мысль вклинилась в сознание, потому что целиком состояла из одного куска, а не была составлена из лоскутов, обрывков и старых шестерёнок, скреплённых ржавой колючей проволокой.
— Только не к нему, прошу, Дерек, — слова его обессилели и увязли в кровавом кашле.
6. Серый орех — распространённое среди янки прозвище южан, что обусловлено серым цветом военной формы солдат Конфедерации. Снятые с тел погибших трофейные мундиры перекрашивались конфедератами (чтобы кто-нибудь не спутал их с янки и не пристрелил), с помощью самодельного красителя, изготовленного из скорлупы грецкого ореха, отчего те приобретали жёлто-бурый оттенок, вместо стандартного серого. Из-за недостатка на Юге фабрично изготовленного обмундирования эта ореховая желтизна самодельных мундиров постепенно начала распространяться по войскам, вытесняя благородный серый цвет формы, и вскоре добрая половина всех мятежных армий щеголяла в «ореховых» мундирах. Из-за этого конфедератов стали называть «Серыми орехами».
***
Джастин слышал шум многих голосов — это наплывало отовсюду, звучало из всех углов и подземелий замка. Он проснулся во тьме, почувствовав боль в голове, нарастающую с каждым стоном и криком, которые принадлежали не кому-то, скрытому за навесом темноты, а ему самому, мучавшемуся в припадке горячки. Джастин почувствовал, как по раскалённой коже ползут прохладные капли слёз: ему показалось, что это его глаза лопнули от температуры и медленно стекают по щекам. Он знал, где находится, и от этого знания становилось в тысячу раз хуже.
Почувствовав новую боль, он закрыл лицо и, обессиленный, изнеможённый, заснул новым, тяжёлым сном. И в том сне явилось ему нежеланное сновидение. К нему больному пришли мёртвые, они тянули к нему руки, и среди них стояли Стив, Норман, Клиф. Друзья беззвучно раскрывали рты с прогнившими зубами, что-то говорили бескровными синими губами, о чём-то плакали кровавыми слезами и что-то просили. Из чёрных ртов их выпадали трупные черви, уже не белые, а багровые, напившиеся крови, они ползли к Джастину. Он в панике пятился от них, понимая, что если покойные товарищи схватят его — то ему не жить. Он ступил назад, шаг, другой — и вот он уже падает на что-то мягкое. Всё вдруг стало таким знакомым, он знал, что был уже здесь, во сне или наяву, — уже был.