За спиной послышался вздох, такой тяжёлый, как если бы этот человек только что вынырнул со многофутовой глубины. Оглянувшись, Джастин с ещё большим удивлением увидел на диване Александра, похоже, что уже совершенно обессиленного и судорожно стирающего испарину со лба. В одной руке он небрежно крутил бокал с какой-то вязкой дрянью, в тусклом свете казавшеюся чёрной. Черты лица его сковал мороз, глаза стали серые, словно он весь был пропитан льдом.
Джастин лежал, как неодушевлённый предмет, лежал очень долго, потому что не мог понять, что происходит. Эллингтон не двигался, только единственным механическим движением продолжал крутить бокал, но всё остальное тело его застыло. Тело, в котором затаилось движение — игра множества форм, слившихся при этом в единый образ силы. Тело, полное скорби, угрюмого огня, торжественной мужской боли в судорожном сжатии мышц — вся его поза выражала страдание.
Джастин не подавал голоса, глаза его были сухи, их жгло и резало, будто бы веки воспалились от неведомой инфекции. Он лежал так под грузом ночи, тьма навалилась на него, словно крышка гроба, и каждая минута была гвоздём в этой крышке.
Запах болезни, витающий в воздухе, распространял свой призрачный яд, проникал в ноздри, сея горьковато-сладкую боль в лёгких, и вот, будто чья-то длань дрогнула, просыпав отраву, разрешая Калверли на миг вздохнуть полной грудью и спросить:
— Давно я здесь?
Эллингтон впервые за несколько минут, а возможно и часов, подал признаки жизни. Он поднёс бокал к сухим губам, но, так и не притронувшись к нему, сказал тихо, угрюмо, и его голос звучал как после длительного молчания:
— Не возражаешь? В порядке северного гостеприимства, так сказать, — Эллингтон отсалютовал Джастину и отхлебнул из бокала.
«Он пьян. Ох, чёрт…»
Холодная волна обдала Калверли, так что он в испуге сжал кулаки и еле слышно произнёс:
— Не думал, что у вас принято пить в одиночестве.
— Нет, — после секундного колебания ответил тот, не отводя взгляда от золотых отблесков, пляшущих на хрустале. — У нас принято никому ничего не рассказывать, а алкоголь развязывает язык, потому у нас и не пьют с кем-то.
Калверли смотрел на пожелтевшее сухое лицо с заострённым носом, почти не узнавая того статного молодого человека, один взгляд которого заставлял его трястись от страха. Сейчас он видел измученное существо, застывшее на пределе своих возможностей, скованное странной цепью — неосязаемой и невидимой. Этот жестокий лицемер и сладострастник с каменным сердцем сейчас был почти что беззащитен. Джастин помнил, как проливал перед ним кровавые слёзы, не смягчившие его свирепого сердца. Теперь Джастин явно видел, что этот человек в полной мере прочувствовал возмездие за свои деяния — он был готов призвать в свидетели свои глаза и уши, так как они его не обманывали, точно демонстрируя презренные раны на душе. Боль его была настолько тяжёлой, что кругом неё собиралась и застывала в воздухе какая-то роковая тень, состоящая из сомнений, волнений и терзаний, и эта тень погружает сознание Александра в холодную, ядовитую и жгучую смесь под названием отчаянье.
— Я бы тебе предложил, но врач запретил тебе употреблять что-то крепче глинтвейна, — сказал Эллингтон охрипшим, но не совсем ещё пьяным голосом, кивнув на бутылку, стоящую у его ног. Джастин, неуклюже пытаясь отвести глаза, посмотрел на подрагивающий огонёк в лампе. — Это ром. Грог, если точнее, — с коротким смешком добавил Эллингтон, запустив руку в слипшиеся от пота волосы. — Скотское пойло, честно говоря. В самый раз.
Джастина не оставляла твёрдая уверенность, что перед ним разворачивается очередное действие спектакля, но на этот раз ему не хотелось играть свою никчёмную роль. Он был раздавлен болью, выжат усталостью.
— Глинтвейн? — спросил он, смутно припомнив вкус виноградного вина с пряностями, которым поила его мать при малейших признаках простуды. — Что со мной?
— Лёгочная болезнь.
— Насколько это серьёзно? И почему ты так озаботился моим здоровьем, если по твоей же вине я лишился его? — Джастину показалось, что он расшатывает больной зуб, боль от которого терзает его уже много ночей и дней подряд, не отпуская, и по этой причине ему было крайне необходимо избавиться если не от самой боли, то от поражённого зуба — точно. — Почему для тебя это так важно, капитан Эллингтон?
Тот лишь качнул головой, как человек, сознающийся, что не в силах ответить точно; но этот простой жест оказался красноречивее любых слов. Нет, он не знает, почему его это так волнует, словно бы он сам не до конца осознаёт всю тяжесть увечий, нанесённых Джастину.
До этого момента Эллингтон представлялся безукоризненно вменяемым и здравомыслящим, несмотря на количество выпитого, но, попытавшись открыть одной рукой закупоренную крышку очередной бутылки, Алекс выронил из второй бокал, и жидкость расползлась вязким коричневым пятном по полу.
— Моя вина лишь в промедлении и собственной глупости, — задумчиво отозвался Александр, сжав так и оставшуюся закрытой бутылку, его потемневшие глаза в неровном свете казались пустыми ямами. — Я едва рассудка не лишился, молясь всем богам, чтобы ты выжил. Я четыре дня не мог заставить себя отойти от твоей кровати, слушал твоё дыхание и клял себя, если засыпал хоть на несколько минут. А когда я уж было подумал, что лишился тебя, ты вдруг позвал меня по имени.
Джастину показалось, что его оглушили по затылку, он слушал и не мог поверить, что несгибаемый капитан отступился от своих интересов, пошёл против законов здравого смысла, поступился своим покоем, да и вообще послал всех к чёрту на четыре дня. Разве мог человек, не знающий настоящего значения добродетели, сидеть в душной комнате наедине с умирающим врагом, которого ещё недавно сам был готов отправить на тот свет?
— Как можно лишиться того, кто никогда не принадлежал тебе? — вместо этого спросил Джастин, чувствуя непреодолимое желание высказаться, всё равно кому, главное — глядя в глаза, чтобы ещё можно было вспомнить о том, что он человек, и имеет на это право.
Эллингтон вздрогнул и закрыл глаза; на искажённом страданием лице возникла тень, казавшаяся нерушимой, застывшей. Джастин, глядя на мужчину, упивался его неизвестной болью и в тот же момент озлобленно ненавидел себя за сострадание, вызванное странным порывом приблизиться и просто сесть рядом с этим человеком, чьё несчастье вырывалось наружу сдавленным хрипом, — слишком безнадёжным, чтобы поверить в его неискренность.
— Не принадлежал? — Эллингтон, покачиваясь, встал с дивана, взрываясь то приглушёнными, то громкими восклицаниями. — Не принадлежал?! Кого ты хочешь обмануть, меня или себя? Кого, Джастин? Боже мой! — он сжал дрожащими руками голову, будто намереваясь раздавить свою боль, загнать её обратно в своё нутро и закрыть на семь замков в неизвестности, скрыть вырывающиеся на поверхность тайны своей сущности, но боль его дышала этими словами, и они выплёскивались из него, как кровь из разорванной артерии. — Я не знал, что есть человек, которому под силу сотворить со мной подобное, но будь ты проклят, мерзкое отродье!
Эллингтон одним размашистым движением поддел стоящую на полу бутылку и швырнул её через всю комнату, где стекло сошлось с деревянной отделкой стены, разлетевшись с оглушительным звоном по комнате.
Джастину померещилось, что у него отнялось тело, и он лишь смог проследить взглядом как расплывчатое кроваво-красное пятно на стене уныло стекает на пол. Лицо его пылало. Пересохшие губы потрескались от жара, лихорадка усилилась внутренним кипением. Руки уже не дрожали, а неистово тряслись.
— Тебе удалось сломать мой дух, находясь в моём же плену, за решёткой моего форта, среди убийц и предателей! — надломанным голосом продолжал говорить Алекс, спокойно опустив руки; его расслабленные пальцы слегка подрагивали, толстые вены на руках вздулись, наполнившись пульсирующей кровью. — С первого дня, с момента, как я увидел тебя в госпитале, я понял, что должен действовать на опережение, чтобы не допустить всего этого. Но я слишком долго пытался врать себе — это мне не под силу.