Калверли почувствовал, как с каждым новым биением его сердце теряет ритм, все артерии, вены и сосуды, ведущие к сердцу, оборвались, мышца сделала ещё пару бесполезных ударов, но кровь к ней больше не подступала, и Джастин захлебнулся вязким комом. Он судорожно выгнулся и свесился с кровати, сплюнув кровавую смесь на пол. Кровь наполнила его лёгкие, ему даже показалось, что он слышит звук, подобный рокоту неспокойных морских волн в глубине своей груди, но вслушаться он не успел, потому что, подняв слезящиеся от жара глаза, увидел нависшую над собой фигуру капитана-янки.
Слабо сжав его запястье, Алекс принялся водить указательным пальцем по линиям кисти, успокаивая, извиняясь. Воцарилась мёртвая тишина. Он почти растерянно заглянул в глаза, но Джастин всё так же хранил молчание, однако и вынудить себя отвернуться больше не мог. Эллингтон очень осторожно, как к дикому животному, протянул руку и провёл ладонью по лицу, стирая испарину. Поднялся к жёстким каштановым волосам. Это было движение чистое и любовное, как если бы он нежно прикоснулся к любимой, успокаивая ток крови в висках.
Таинственная, стремительная, лихорадочная жизнь бурлит где-то там, в испуганно дрожащей материи; он слышит, как она зовёт, как кричит ему, чтоб он освободил её, дал ей форму и язык. Тайная жизнь истерзанной души рвётся к нему, бьёт невидимыми, но ощутимыми волнами в кожу, и Алекс чувствует всплеск её под своими пальцами, ловит эту зарождающуюся страсть и вытаскивает наружу. Джастин молниеносно ощущает, как жар отступает, оставляя после себя слизкий след, на смену ему приходит неловкая, мучительная тяга, и он, сглотнув кровь, придвигается ближе.
Слегка запавшие зелёные глаза горели необычайным, неистовым огнём, палящим и пожирающим; перед этим взглядом могли пасть города и содрогнуться правители. Взгляд этот был страстный и жёсткий, сокрушающий и разящий, но именно эта жизненная сила была способна ободрить Джастина. Алекс произносил слова медленно, вкрадчиво:
— Я дал обещание, и я его выполню. Я не прикоснусь к тебе, только если ты того не пожелаешь.
Понемногу Джастин переставал думать, поэтому слова словно эхом упали на дно его сознания, и он смог уловить только далёкие отголоски произнесённой фразы. Душа его словно уходила из головы и стекала в туловище, образуя там густую, тяжёлую массу. Он становился мрачен, начиная впадать в отчаяние по мере того, как желание всё усиливалось в нём. Он уже не старался отстранить свою душу от загадочной боли: напротив, он держал её над этой болью, прижимал её к ней, понимая, что противиться ещё одному смертельному недугу не в состоянии. Кажется, он окончательно терял благоразумие и здравый смысл, желая этого.
Пальцы неосознанно скользнули вверх по напряжённым плечам, и голос сам вырвался из него, произнеся:
— Пусть будет так. Я хочу этого, что бы ни произошло.
Эллингтон придвинулся ближе и немного придавил Джастина к постели весом своего тела, и тогда он приподнял бёдра, безмолвно прося о продолжении.
— Алекс…
Его имя слетело с губ непроизвольно, словно кто-то пробил какую-то незримую стену, разделяющую их. Джастин за всё время пребывания в лагере ещё никогда не называл его по имени и теперь с трепетом ждал, как капитан это воспримет.
Хризолитовые глаза: такие яркие, на свету блестят как драгоценный камень, такие тёмные в подземелье, будто болотная вода, давно застоявшаяся и не имеющая в глубинах своих жизни. Такие разные глаза, но одинаково проникающие в самую душу, видя всю человеческую слабость и желания. Такой взгляд не мог пройти незамеченным, не оставив после себя глубокую рану. Они смотрели прямо в сердце, и Джастин не выдержал этой пытки: схватив за плечи, он рванул его к себе из последних сил, и впился в рот отчаянным поцелуем. Уже через миг Эллингтон, опомнившись, целовал его в ответ, задыхаясь от захлестнувшего обоих болезненно-яростного желания.
Когда человек отдаёт себя во власть господствующей над ним страсти — прощай тогда трезвый рассудок и осмотрительность. Джастин чувствовал, как им овладевало безумие, сулившее помутнённому разуму забвение и полное безразличие к окружающему миру, кроме, пожалуй, одного.
Алекс оторвался от его губ и ещё раз внимательно посмотрел на лицо, словно опасаясь увидеть ту тень страха, которая когда-то поселилась в душе его пленника. В глазах сверкнули такие ошеломление и паника, точно для него этот поцелуй значил в десять раз больше, чем для Джастина, словно он из последних сил удерживался на самом краю бездны. Джастин знал, что он хочет продолжения, и едва сдерживался, чтобы не сказать, как сам он желает того же.
Время замедлилось, остались только оголённые эмоции, когда Алекс вошёл в него. Тупая, ноющая сладкая боль в паху была немилосердно перекрыта новой резкой волной, сопровождающий твёрдый орган внутри его тела, но Джастин мужественно стиснул кулаки и, запрокинув голову, проглотил болезненный стон. Эллингтон хрипло дышал, готовый сорваться в своём диком темпе, услаждая собственное желание, но его самоконтролю мог бы позавидовать любой. Джастин прочувствовал, как давит внутри член, однако боль притупилась настолько, что стала почти незаметной, и он сделал несколько несмелых движений бёдрами, после чего Эллингтон, уже не сдерживая себя, вошёл на всю длину. Он брал его нежно, осторожно, боясь причинить боль. Джастин беспомощно цеплялся пальцами за скользкие от пота плечи, выгибался под ним и стонал, нетерпеливо обнимал ногами за талию, прижимая к себе ещё сильнее, ничего не соображая, он раскачивался, как во сне или под гипнозом.
Джастин задыхается и тихо хрипит, его любовник нежно прикусывает шею, касаясь кончиком языка горячей кожи над бьющейся жилкой, свободной рукой обхватывает и ласкает яички в том же ритме. И тогда, лишённый всех данных ему с рождением ощущений, парень познал то, что лежит за пределами видимого мира, ощущая, как его тело поднимается в неведомые чертоги, разнося эхо их стонов и вскриков под неземными сводами. Джастин снова толкнулся, навстречу твёрдой, горячей плоти, пронзающей его нутро, не заметив, как в этом полубреду, в этой жаркой томительной истоме он сам ускорился, насаживаясь на член, и с криком излился между их прижатыми друг к другу, мокрыми от пота телами.
Эллингтон приник губами к виску, тяжело дыша в его влажные волосы, ещё несколько раз толкнулся в расслабленное тело, а потом замер и оставался в нём несколько пронзительно долгих минут. Капля пота стекала по щеке, и Александр легко слизнул её, чем окончательно смутил Джастина, до которого, словно сквозь призму толстых очков, доходили расплывчатые силуэты настоящего мира.
Алекс задул лампу и залез в постель. Простыни были тёплыми и мокрыми от пота, но его, кажется, это ничуть не волновало. Они лежали в темноте молча, слушая дыхание друг друга, и ветер налетал из-за тысячи миль, колотился в стены старого замка, дребезжал в стёклах, и что-то большое свивалось, скручивалось у Калверли внутри. От этого перехватывало дыхание, и кровь начинала стучать в черепе так гулко, будто его голова была пещерой, тёмной и огромной, как мрак за окном. Он не знал названия тому, что росло у него внутри. А может быть, этому и нет названия.
Глава 9
Nights in white satin, never reaching the end,
Letters I’ve written, never meaning to send.
Beauty I’ve always missed, with these eyes before.
Just what the truth is, I can’t say anymore.
(The Moody Blues — Nights in white satin)
Джастин был как лунатик, проснувшийся на самом краю скалы. Пробил уже одиннадцатый час. Он чувствовал себя полностью отдохнувшим, почти здоровым. О болезни напоминало лёгкое жжение в горле и металлический привкус во рту — видимо, лечение уже начало действовать. Джастин повернулся на бок и увидел лежащего на кровати Алекса: на том же месте, на тех же смятых одеялах, со сложенными на груди руками и бледным ясным лицом.
Воспоминания минувшей ночи всплыли в голове, и то, что когда-то казалось ему мерзким и низким стало неожиданно любопытным; он схватил жадным сердцем неведомо полные для него ощущения, подогретые невероятно острым восприятием своей порочности, слабости и легкомыслия. Были в этом и жуть неистовой силы, и духовная нагота, которые каким-то невыразимым образом возродили его к жизни. Это было терпкое чувство, одно из тех, что одинаково непристойно и мужественно умеют сосуществовать внутри человека. Как мог он уклоняться от натиска этого распутника, опасного тем, что незаурядный ум его и искусство обольщения соединялись в нём с большой физической силой и в высшей степени развращённым нравом; он завораживал Джастина, вынуждал терять рассудок, превращал здравый смысл его в фантасмагорическую больную потребность.