Он разглядывал спящего, похоже, впервые чётко задавшись вопросом, кто же этот капитан Александр Эллингтон на самом деле? Некто, несомненно, образованный и повидавший свет. Человек светский, занятый только собой, постоянно жаждущий всех благ жизни, — это легко было вычислить человеку зрячему. Так Джастин видел, что в баре офицера находит своё место только дорогой и изысканный алкоголь, а шикарное убранство комнаты создавало вполне целостную картину.
Являясь эгоистом по необходимости, Эллингтон не стремится приобретать добродетели, которые должны нравиться другим, — это очевидно вытекало из его поведения; такой человек, как Александр, вряд ли бы пошёл у кого-то на поводу — Калверли это осознавал, но в действительности Алекс оставался для него поистине великой загадкой.
Джастин не знал, сколько времени он всматривался в его лицо, вдруг начиная с удивлением замечать, что правильные черты его были превосходны, да, его можно было назвать красивым мужчиной. Но красота его была непонятна для Джастина: дикая, едва осознаваемая, строгая, холодная и пагубная — она резала ему глаза, как расплавленное на коже солнце. Никогда в таком свете он не смотрел на мужчину, никогда не чувствовал как встаёт член при виде крепких мускулов, жёстких волос, тяжёлого и удушливого запаха пота; даже его вкус, такой обжигающе мужской, заставлял кровь волнами опускаться в пах.
Алекс уже успел проснуться. Голова его оставалась неподвижной, но зелёные глаза повернулись в сторону Джастина — так туго и медленно, что он почти удивился, почему не слышит скрипа в глазницах.
— Доброе утро, — сказал лейтенант, не найдя ничего более подходящего.
Алекс осторожно приоткрыл рот, оттуда высунулся кончик языка и медленно пополз по сухим губам, оставляя влажный след. Затем он слабо улыбнулся, словно пробуя, не лопнет ли кожа на лице. И поскольку она не лопнула, хрипло прошептал:
— Кажется, я вчера напился, да? — его взгляд был вопрошающий и очень усталый, под глазами залегли серые тени.
— Если судить с твоих слов, о том, что ты ушёл в запой на четыре дня, то сегодня уже десятое декабря. Так что не только вчера.
— Будь оно всё проклято.
Он повернул своё тело на мягких перинах, как бы желая опять заснуть надолго — числа до двенадцатого, — крепко обнял подушку и прижался к ней щекой, но вдруг вздохнул и быстро выпрямился, раскрыв заспанные глаза.
— Прости, Джастин, — сказал он быстрым, едва дрожащим голосом, стараясь скрыть свои растерянность и стыд.
Калверли слышал тяжёлое дыхание, и от одного взгляда на него пронзительно щемило сердце. Джастин порывался что-то сказать, но вместо утешительных слов, вырвалось нечто иное:
— Почему ты делаешь это с мужчинами?
Джастин не знал точно, почему внезапно его одолело такое любопытство. Частью из-за того, что интересного вокруг попадалось мало, из-за надоевшей рутины; частью — видимо, большей, — по собственной уверенности, что он имеет полное право на этот вопрос.
Алекс дотронулся до его голого плеча — тот медленно отвёл его руку, но не отпустил, продолжив:
— Я знаю, что ты уже давно развлекаешься со своими пленниками таким образом. Неужели в Вашингтоне не найдётся девушки, которая полностью удовлетворила бы тебя?
— Нет женщин, развратнее тех, которых я имею; не проходит и дня без того, чтобы я не совокупился с пятью или шестью любовниками, часто я развлекаюсь сразу с тремя, — проговорил Алекс с насмешливой улыбкой. — Нет в городе сутенёра, который не оказал бы мне услуги, нет ни одного красивого мужчины, который не удовлетворил бы меня, и ни одна женщина ещё не уходила от меня твёрдой походкой. Но суть не в этом. Что ни говори — выбирая между услужливыми и кокетливыми девушками и развратными, сильными юношами, я, конечно, выберу вторых. Они дают мне силу, они дают мне то, что необходимо.
— Тебя это устраивает?
— А тебя, разве нет?
Эллингтон явно не был доволен таким поворотом разговора; он высвободил свою руку из цепких пальцев и с жаром впился в его рот исступлённым поцелуем, поглаживая руками безволосую, исчерченную шрамами грудь. Сдерживаемое желание заставило не рассуждать и, не задумываясь над тем, что он делает, обнять гибкую талию Алекса. Джастин почувствовал, как сильнее набухает его член, тяжёлая тугая кровь наливала орган; наслаждение было мгновенно, как молния, и бесконечно, как вечность. Он вздрогнул, качнулся, как будто бы от слабости, и легко, ласково пробежался по телу Алекса, на секунду задержав пальцы на тягостно затвердевшей его части. В глубоких изумрудных глазах светилась мальчишеская шаловливость, когда его особенно чувственное прикосновение пробудило в теле Джастина искру, которая одновременно вспыхнула в его глазах и дрогнула под рукой. Джастин сильнее сжал член Эллингтона в своих пальцах, и тот вожделённо прогнулся в спине.
Раздался тихий шёпот, на грани слышимости:
— Всё, что я говорил тебе минувшей ночью — чистая правда.
Калверли в ленивой истоме откинулся на подушки и потянул его за собой, положив руки на влажную спину.
— Я это знаю, Алекс. Но как я могу верить тебе, если всё ещё дрожу от страха, что завтра, быть может, я тебе наскучу, и ты отдашь меня своим солдатам, — при этих словах вся гордость его мужского существа встала на дыбы. — Если это произойдёт, то лучше застрели меня, чем подвергни очередному позору.
— Этого не случится.
Между ними разыгрывалась мучительная драма — судорожная страсть, ненависть и желание друг друга, тайные потрясения — такая сложная, жестокая, что даже мука становилась в ней наслаждением, а наслаждение превращалось в агонию.
Алекс ласкал вибрирующую от жара кожу неисчислимым количеством поцелуев, лёгких и влажных. Теперь горячие губы впились в тело, а ещё через секунду Джастин почувствовал прикосновение острых зубов к своим соскам, затвердевшим, словно два маленьких кусочка мрамора. Зубы сменил язык, лизнувший ласково, словно извиняясь за причинённую боль, и его выгнуло над постелью, от ощущений столь контрастных и новых, как будто бы кто-то пролил целебный бальзам на разверстые раны его души, и боль отступила, сметённая натиском чувственного удовольствия. Джастин сильнее сжал руку на стволе, прижал пальцем истекающую смазкой дырочку головки, и стал водить по скользящей плоти ладонью — вверх-вниз, с упоительным томлением, наблюдая за страстными откликами наполненного огнём тела. Движения его были неритмичны, отрывисты, но сильны и настойчивы, влажная гладкая плоть протяжно вздрагивала у него в руке, наполняясь тягучим сладким наслаждением. Джастин оголил головку, осторожно оттянув крайнюю плоть вниз, подушечкой большого пальца потёр уздечку, сжал член указательным и большим пальцем в плотное кольцо у основания ствола. В этот момент нетерпеливый, мучительно сладострастный стон вырвался из губ Александра, и Джастин почувствовал, как он содрогается, всем корпусом поддавшись назад и выплеснув свою страсть ему на ладонь.
Эллингтон жадно, хрипло вдыхал воздух — это дыхание отдавало Джастину в пах, разливаясь горячим потоком по нетерпеливо истекающему органу. Джастин потянулся к своему члену и буквально в два движения довёл себя до пика, вскрикнул и излился, чувствуя, как сладкая судорога сжимает его икры.
Алекс склонился и поцеловал его в раскрытые губы, заметив, как по напряжённому горлу прошёл глубокий вздох, протянул руку и положил её около головы Джастина, лениво перебирая длинные каштановые волосы. Калверли всё также, в бессилии, лежал, утопая в подушках и закрыв лицо обеими руками; он был неподвижен, и казалось, что никакое действие не могло бы встревожить его и вывести из ступора.
Эллингтон ещё несколько минут приходил в себя после бурной волны эйфории, прошедшей по телу, затем поднялся с кровати и стянул с дверцы шкафа длинный кашемировый халат тёмно-зелёного цвета, великолепно оттеняющего цвет изумрудов его глаз. С его лица не сходило ясное, безмятежное выражение, губы расплывались в улыбке, а глаза то и дело обращались в сторону Калверли, который приподнялся на локтях и смущённо опустил взгляд на смятые простыни.