Почувствовав приближающуюся разрядку, Алекс с силой притянул к себе его голову и впился в губы жёстким всепоглощающим поцелуем. Он жарко вылизывал изнутри его рот, отбирая волю, словно именно сейчас ставил на нём печать собственности. Протиснув руку между, казалось, намертво слившимися друг с другом телами, обхватил пальцами оба члена и принялся ритмично дрочить, приближая их общий финал. Джастин стонал ему в рот, презирая себя за собственные противоречивые порывы: он так отчаянно хотел капитулировать, поскольку не видел смысла в борьбе с этим порочным изяществом, нежностью и лаской, которая разнеслась в нём убийственным ударом посредством бесчисленных, восхитительных реакций его пылающего тела.
Алекс позволял ему вознестись над телесной оболочкой, чтобы заглянуть в самый корень своего естества, и Джастин чувствовал, как его душа медленно возносится к небесам. Глядя, как Алекс роняет неровный вздох, срывающийся на хриплый шёпот, разобрав в нём своё имя и словив отчаянный импульс его тела под своими пальцами, Джастин осознал, что все его ощущения обостряются, и тело впитывает наслаждение всеми порами так, будто кто-то проткнул его толстым железным прутом. Судя по всему, Алекс испытывал не менее сильное наслаждение, потому что, издав глубокий рык, вцепился в руку Джастина, поглаживающую его влажную грудь; его рука сжимала так сильно, что казалось, через секунду кости запястья треснут. На скулах алел румянец, глаза блестели нездоровым огнём, а потемневшие от пота волосы растрепались по подушке — Джастину показалось, что на щеке его сверкает кровь, но это была лишь капля пота, которая в отблесках тусклого света была накрыта тенью, от чего казалась почти чёрной: Джастин припал к ней, медленно, вдумчиво слизнув её, ощущая живой вкус на своём языке, словно чувствуя Алекса изнутри.
Сначала надо потерпеть ужасное крушение, когда на дно уйдут все человеческие противоречивые представления и мириады лиц, жестов, историй, признаний смешаются в голове, как один живой нерв — источник безумства.
Джастин улыбался в губы Эллингтона, ощущая прилив жизни в каждой клетке своего организма, и он ясно понимал, что ему надлежит самоустраниться как человеческому существу, с тем чтобы возродиться вновь — из боли и страха, в дышащий истомой сосуд, в котором заключена непосильная другим тайна истинной жизни. Могучая сила этой обретённой жизни прокралась в теле Джастина, заставив коротко вскрикнуть, а затем неудержимым потоком хлынула наружу. С каким-то почти болезненным стоном освободив его губы, так, словно воздух, которым они обменивались в поцелуе, вдруг раскалился и начал обжигать его легкие, Эллингтон откинулся на подушки.
Джастин обессиленно повалился рядом и натянул на их голые разгорячённые тела одеяло, видя, что тот уже не в состоянии самостоятельно что-либо сделать. Алекс посмотрел на него усталыми, словно затуманенными глазами, и Джастин увидел сероватые мешки под двумя изумрудами, слегка сутулые плечи, прикрытые тканью шерстяного одеяла, и не сразу понял, что слышит речь с придыханием, изредка прерываемую хрипотцой:
— За это можно всё отдать.
Если закрыть глаза, можно было представить, что весь мир слегка покачивается на волнах, будто бы в предвестии бури волнующееся море. Джастину показалось, что незримые, тёплые волны толкнули его к Александру и понял, что руки сами по себе легли ему на плечи, а взгляд за миг стал осмысленным и ясным.
Приподнявшись, он внимательно посмотрел на своего любовника, чьи глаза тяжело сомкнулись, и дыхание стало настолько глубоким, что показалось почти неестественным, и он изумлённо приблизился к его лицу, предчувствуя самое худшее. Уловив лёгкое колыхание воздуха возле своих губ, Джастин, ещё несколько минут поколебавшись, невесомым прикосновением запечатал короткий поцелуй на плотно сомкнутых губах, после чего тихо вылез из-под одеяла, натягивая на ходу штаны. Он ещё несколько раз оглянулся, убеждаясь, что Эллингтон не проснулся. Быстро выудил из дымоходной трубы неаккуратно, наспех сложенный конверт и вышел на балкон, снова посмотрев на оставшегося в комнате любовника, после чего растаял в лучах восходящего солнца.
***
«Я болван. Идиот. Декабрь месяц, что я себе думаю! Если не свалюсь вниз, то сдохну от переохлаждения, и даже умник Тиммонз меня не вытащит. Чёрт!» — раздражённо думал Джастин, трясясь от холода и застёгивая на воротнике своей лёгкой льняной рубашки пуговицу.
Калверли облокотился о поручень и перегнулся через балюстраду, глядя вниз, на передний двор, с центральным входом в Вайдеронг, где в дикой суматохе носились солдаты.
«Твою ж мать, третий этаж», — деваться ему было некуда, и, перекинув одну ногу через балкон, он нашарил карниз, пытаясь найти устойчивое положение на скользкой, оледеневшей после холодной ночи поверхности.
Держась обеими руками за балясины, Джастин, собравшись с духом, шагнул влево, краем глаза наблюдая за охраной внизу, однако те были слишком заняты, чтобы смотреть вверх, и это давало возможность полностью сосредоточиться на том, что у него под ногами, не опасаясь быть замеченным. Нащупав ногой сандрик и опираясь на его выступающую часть, он слегка присел и подался назад, держась руками за выемки в старых стенах замка. От напряжения и волнения его ладони вспотели, а переломанные пальцы пронзило тянущей болью, и он поспешил как можно быстрее опуститься на полукруглый фронтон, нервно откинув с лица чёлку, и, стоя уже на твёрдой полукруглой поверхности, почувствовав себя более уверено, как можно лучше огляделся. Он оказался в западной части фасада, полуразрушенной, самой старой части замка, где ещё велись ремонтные работы.
Ему крайне повезло, что в данный момент здесь не было ни души, ведь все солдаты форта находились на центральном дворе, куда после боя свозили раненых и убитых. Джастин позволил себе несколько минут отдыха, однако почувствовал, как пальцы ног сводит ледяная судорога, и живо принялся спускаться по пристроенной к стене перголе. Он повис, ухватившись за мощные колонны из тёсаного камня, на которые опирались тяжёлые резные деревянные перекладины, вцепившись в которые, неуклюже съехал вниз, наконец-то окончив своё дикое путешествие и оказавшись на твёрдой земле.
«Мне это удалось… Будь я проклят!»
Джастин кинулся к центральному двору, запоздало понимая, что направляется в самый центр событий, где на худого, бледного, длинноволосого паренька в лёгкой рубашке на минусовом морозе обязательно обратят внимание все, у кого есть глаза.
«Я ведь каторжник. Кто усомнится в этом, глядя на меня?»
Калверли зашёл во двор и на мгновение остановился, думая куда идти. Со всех сторон слышались звуки колёс, громыхание телег и лафетов, лошадиный топот и ржание, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, офицеров и дневальных. Солдаты толпами направлялись в соседние дворы форта, волоча за собой полуразбитые телеги, доверху заваленные трупами, или тащили плотно наполненные мешки с крупами и сушёными грибами. Мимо Джастина пробежало за несколько секунд человек пятьдесят, и, вдруг отмерев, он сделал неуверенный шаг, но тут же наткнулся на двоих северян, которые тащили что-то на мундире.
— Прочь пошёл с дороги! — рявкнул солдат и отпихнул Джастина, который буквально впечатался в стену. — Только под ногами мешаются, дикари проклятые.
Откуда-то с другой части двора послышался голос офицера, призывающего всех явиться на плац для переписи, чтобы записать имена оставшихся в живых после боя. Послышались жадные расспросы из толпы солдат: каждый старался узнать у офицеров, сколько человек погибло по предварительным подсчётам и где списки раненых. Вся эта движущаяся масса стала напирать сама на себя, ринулась к офицерам, куда-то к главным воротам на территорию Вайдеронга.
В этот момент Джастин совсем растерялся, не зная как обойти всю эту орущую толпу и попасть ко входу в лагерь, но тут какой-то пехотинец прошёл мимо него, активно размахивая окровавленными руками и что-то яростно доказывая своим трём собеседникам, следующим за ним. Джастин проследил за северянами взглядом и увидел, что они направляются к западной части лагеря, к закрытым задним воротам Вайдеронга, слева от приземистого сарая, куда свозили телеги с трупами. Калверли быстро двинулся за ними вдоль стены замка, спрятавшись за сваленной грудой старой полуистлевшей соломы, заваленной разбитыми бочками. Простонал проклятья и сжал зубы, стараясь не дышать лишний раз, так как от сарая шёл смрад конского навоза, крови и гниющих тел, но тут до слуха его донеслась крайне любопытная фраза, которая заставила чертыхающегося парня притихнуть и прислушаться: