— Рот закрой! — закричал Эллингтон, срывая голос. — Настаивать тут имею право только я. С тобой, Тиммонз, я разберусь позже, — он резко направился к ним, и слова били в такт его чётким шагам, словно сами ноги монотонно выстукивали эту фразу.
Воздух был горячий, будто в пылающей печи, и Джастину казалось, что он слышит чей-то незнакомый голос, резко отличающийся от грубого, хриплого голоса капитана, который настойчиво и зло твердит у него в голове:
— Ты, чёртов щенок, нагло пользуешься моим доверием, чтобы передавать информацию своим дружкам за территорией сектора. Я знаю, что мы окружены, и это не могло пройти без твоего участия. Тварь, если же тебе так хочется убить меня, так что ты медлишь?
И всё же это был голос Алекса, но он уже был не собой.
Калверли будто бы услышал в своих ушах звон мечей и барабанный бой — звуки, которые обычно сопутствовали любой битве, в любом веке. И только когда мужчина вплотную приблизился к нему и в его руках оказался револьвер, Джастин понял, что вот он стоит на поле боя, наслаждаясь тем, как легко рукоять скользнула в ладонь.
Джастин чувствует, как горячая сухая рука капитана сжимает его пальцы, вынуждая сомкнуть их на рукоятке револьвера; видит, как его руки послушно и естественно, покоряясь старой памяти, поднимают ремингтон. Он чувствует по весу, что револьвер заряжен, в барабане все шесть пуль, и желание разрядить их в голову Эллингтона становится всё непреодолимее. Джастин взвёл курок… и медленно опустил револьвер. Да, он хочет вновь услышать, нажав спуск, звук выстрела, но это ничего не будет значить, даже когда кровь капитана Эллингтона горячим потоком потечёт у его ног.
Подарить ему смерть — слишком милосердно, слишком легко, а вот забрать жизнь — в сотню раз сложнее, опаснее, но эта игра обещала слишком затянуться, и Джастин всё сильнее опасался, что его вспыхнувшее желание, его пробудившиеся пороки и очнувшийся зверь не позволят ему так легко оборвать эту нить, окончить незримую войну.
Лейтенант открыл рот, чтобы ответить что-то, но в замешательстве не произнёс ни звука, мутно взглянув на человека перед собой, по-прежнему видя в нём самого злейшего врага, но уже не решаясь выстрелить. Движение, которое некогда давалось так легко, что об этом даже не приходилось задумываться, теперь потребовало таких усилий и ловкости, как если бы Калверли пришлось жонглировать одной рукой.
— Давай, лейтенант. Убей, — сказал Эллингтон голосом, который Джастин не смог узнать, и тот сухо надрывно засмеялся, схватив юношу за руку и прислонив дуло револьвера к своей груди.
По рукам Джастина прошлась волна, выплёскиваемая вздымающейся грудью капитана; казалось, что дыхание мужчины, стоящего перед ним, сбивает с ног, заполняет его, и Джастин попытался бороться с этим ураганом, но у него подогнулись колени, задрожали руки и он, неловко разжав пальцы, услышал глухой удар револьвера о пол. Джастин обречённо вздохнул, и из больной груди вырвалось глухое и бесконечно мучительное завывание.
«Ты его не убьёшь, — угрюмо сказал он себе. — Не здесь, не сейчас, не так».
— Ты не заслуживаешь этого, — почти невидящими от ярости глазами он взглянул на северянина и ослабленно облокотился о стену. — Я тебя всё равно убью. Знай это, Алекс.
«Я сделаю это иначе. Ты будешь страдать».
Он старается не забыть, что когда-нибудь придёт время, и ему, совершенно одному, изнемогая от воспоминаний, придётся сосчитать все свои минуты малодушия, мучений и тоски, и в один бесконечно долгий миг он поймёт, что совершил ошибку, не нажав на курок.
— Лжёшь, и что ещё хуже — лжёшь неумело, — прохрипел капитан. Он произносил это каким-то особым тоном, глаза его при этом широко раскрывались и излучали странный блеск, грудь приподнималась, ноздри вздрагивали, и он жадно вбирал в себя воздух, словно вдыхал запах страха и отчаянья, повисший между ними. — Ты слабак, Джастин. Если бы хотел — сделал это сейчас. Жалкий ублюдок!
Когда закончен подобный разговор, всегда остаётся нечто такое, о чём не сказано ни слова, но что-то проходит сквозь землю и упирается в её центр, бьёт по ногам, отнимает силы. Он сам устало припадает, простёршийся и вновь повергнутый, к стопам врага, а сердце пульсировало с тем мрачным рвением, которое заставляло его сжиматься и распадаться на части, словно подверженный гниению орган. Джастин сполз по стене и закрыл лицо ладонями, отшвырнув ногой валяющееся рядом бесполезное оружие. Пули не могли ему помочь закончить эту войну.
— Джастин, — его тормошили за плечо, но южанину было абсолютно всё равно.
Его священный долг виделся полной чепухой, на которую можно плюнуть и растереть слюну ботинком; даже на родных, ради которых он день и ночь грыз план побега, в обход передавал весть брату, чтобы всё побыстрее закончилось. Теперь всё стало меркнуть, истончаться, таять.
Ему стало всё равно, будто бы он заново увидел бедность своей жизни, и единственное, что ещё могло поддерживать в нём стремление выжить — это желание уничтожить проклятого капитана-янки, но не известным человечеству оружием, а тем, что полностью убьёт в Джастине всё представление о нормальной жизни, вырвет его сознание и перевернёт душу. Для того, чтобы получить свою свободу, Джастину необходимо было потерять всё и возродить иную жизнь на руинах. Он знал, как это сделать, и от этого ему захотелось умереть — пожалуй, это чувство становилось для него ближе самой жизни.
— Джастин, вставай, ради Бога! — Тиммонз подхватил его под руки и быстро выволок за дверь.
Калверли краем глаза заметил, как Эллингтон мечется по комнате, словно в припадке безумия. Вокруг него всё грохотало с такой силой, что казалось, будто от этих звуков скоро падут стены замка — этого было достаточно, чтобы южанин почувствовал дикий страх и непреодолимое желание вернуться в комнату, чтобы схватить Эллингтона за плечи, встряхнуть его как следует, вмазать по красивому лицу, выбить эту болезнь из его головы, словно от этого станет легче им обоим.
— Отпусти меня, Эдгар! — закричал Джастин, сбрасывая с себя руки врача, и почти не понимая, почему так стремительно порывается вернуться обратно.
Волосы шевелились у него на голове, когда он встречался взглядом с непроницаемой чернотой зелёных глаз, и в то же время он понимал, что сейчас отчаянно хочет посмотреть в них, взглянуть в его глаза, сверкающие, как раскалённые угли, не желая замечать злость и ярость, затмевающие этот огонь.
— Я должен вернуться к нему! — в ушах стоял ритмичный шум крови, но он смог расслышать взволнованный голос Тиммонза:
— Рехнулся? Мне одного психопата хватает, — в глазах доктора светилось терпение, какое бывает у вола в поле — бездумное и кроткое, словно бы он готов был отпустить его руку и дать вернуться к Алексу, безразлично продолжив заниматься своими отвлечёнными делами.
И Джастин уже порывался вырваться, как Тиммонз единым гибким движением оттащил его от двери, волоча по лестнице на первый этаж.
— Ты должен уйти, и не показывайся ему на глаза ближайшие несколько дней. Он считает, что ты предал его доверие, а это слишком большая нагрузка для его нервов. Он просто может не выдержать.
Калверли и сам теперь видел в чём причина столь частых смен настроения, и для этого ему не требовалось медицинское образование: достаточно посмотреть в глаза капитана, вспомнить его дикий вид, его бесконтрольный гнев, сплошные нервы. Он живёт исключительно на нервах, совсем как канатоходец, вся жизнь Александра Эллингтона — это прогулка по туго натянутому канату, и Джастин, сам того не осознавая, больше всего боялся, что его единственный враг сорвётся.
— Можешь считать меня ненормальным, доктор тут ты, но я должен поговорить с ним! Отпусти меня или я за себя не ручаюсь, — продолжал орать Джастин, однако слишком скоро он понял, что в невысоком худом мужчине скрывается в два раза больше силы, чем могло бы показаться с первого взгляда, так как Тиммонзу удалось спустить его в холл, где он, наконец-то, отпустил извивающегося парня.