Джастин трижды подходил к их столу и наливал из графина вино в бокалы этих тварей, и каждый раз ему стоило невероятных усилий воли сдержать себя и не треснуть кого-нибудь по наглой морде. В четвёртый раз он уже было думал, что сейчас его несчастные нервы не выдержат, как почувствовал тяжёлый взгляд у себя на спине.
На него смотрели усталые, словно затуманенные глаза, и Джастин, проходя мимо офицерского стола, слегка приблизился к центру, вглядываясь в лицо своего злейшего врага, под глазами которого залегли сероватые мешки. Джастин с отчётливой болью смотрит на слегка сутулые плечи, слышит речь с присвистом, изредка прерываемую тихим покашливанием кого-то из сидящих рядом, и при этом, щедро наливает из серебряных графинов красное вино, стараясь поближе придвинуться к капитану.
Гнетущая подавленность, отупелость, словно он только что очнулся от дурного сна — всё это тяготило Эллингтона, который явно забылся, провожая каждое движение Калверли долгим взглядом, но, почувствовав, что на них смотрят, ещё больше выпрямился и с улыбкой что-то ответил на заданный вопрос кого-то из присутствующих. Будто какую-то незримую связь между ними прервали — ту, которая была единственным воздухом, который Джастин вдыхал.
До того тесно стало сердцу в груди, так как первое изумление внезапно сменяется другим, новым, ещё более опьяняющим, после того как Джастин упустил из виду нервно-трепещущую линию вокруг его рта и оторвал взгляд от непроизвольного подёргивания бровей. Он чувствовал, что та непринуждённость, которую он старался удержать внутри себя, из-за слишком долгих ограничений утрачена им навсегда, от одного только взгляда, брошенного на Алекса.
Поддавшись раздражению, Джастин был готов вспыхнуть, и одним мановением руки выплеснул своё нетерпение, задев плечом проходящего мимо южанина, который, охнув, отступил и выронил поднос из рук. Джастин вынудил себя как можно скорее исчезнуть из зала. Он ускользнул на кухню и облокотился о стену, переведя дух, думая, как лихо он чуть не попался, сверля таким взглядом Эллингтона; ещё немного — и ему пришлось бы ответить за то, что он устроил, поддавшись своему порыву. Он чувствовал себя не лучше, чем человек, чьи ноги сковал паралич, и который с болью наблюдал, как вокруг него резвятся остальные, но присоединиться к ним не мог.
Парню потребовалось несколько минут, чтобы собраться с силами и вернуться в зал. Вместе с остальными слугами подал яблочный и гороховый пироги, копчёную грудинку, нарезанную тонкими ломтиками, щуку, фаршированную с брусничным хреном, вишнёвый пудинг и новые тарелки с ветчиной и колбасами. Янки так же уныло рассуждали о различных скучных должностях, ожидающих их на железнодорожных станциях, в доках и на перевалочных пунктах. Лёд тронулся, но они остались на мели, так и не придя к решению, что же делать в дальнейшем. Вопросов стояло много, но Джастин почему-то совершенно не желал подслушивать, о чём именно идёт речь — его интересовало, через сколько всё это закончится.
Он всё острее чувствовал потребность поговорить с Алексом, но дело явно стояло на мёртвой точке. И вот, наконец, контрабандист отбросил обглоданную кость и громко заявил что-то сидящему напротив лейтенанту: спор грозил перейти в скандал; и уже весь командный состав захлёстывает волна злости, и только один Эллингтон мирно потягивает вино, словно бы отсчитывая в голове до десяти, а потом медленно встаёт и начинает говорить, даже не намереваясь перекричать гул, стоящий в зале, однако мужчины и без его усилий все разом умолкают.
Джастин с изумлением слушал Эллингтона, захваченный страстностью, с которой тот говорил, чёткостью и последовательностью мыслей, с которыми он выступал, ясно излагая всё, что считал необходимым. Вынудив умолкнуть даже майоров и полковников, которые, выпив вина, явно забыли, что они старшие офицеры, которым положено держаться высокомерно, как диктуется уставом.
На фронте Джастин сталкивался почти исключительно с явлением массового мужества, которое было присуще всем в равной мере, как за карточным столом, так и в строю; по молодости ему казалось, что за южанами скрываются сила и храбрость, о которой рассказывали дед и отец, но стоило рассмотреть всех их на примере одного капитана-янки, так казалось, что Джастин смотрит в увеличительное стекло и открывает самые неожиданные для себя качества. Много тщеславия, много легкомыслия и даже скуки, но прежде всего — страх. Но стоило ему глянуть на капитана, и он понимал, что этот человек внушает людям не только страх, но и силу — ту, которой так недостаёт их Конфедерации.
Невольно поддавшись искушению, он взглянул на соседний столик, чтобы с двухметровой дистанции увидеть человека, отмеченного печатью истории, — того, кто победит на этой войне и кому никто не будет перечить.
Джастин встретил твёрдый, недовольный взгляд, который словно говорил: «Нечего на меня глазеть. Я не желаю тебя вообще видеть». И не скрывая своей неприязни, капитан резко опустился на стул и продолжил уже тихо что-то говорить офицерам, которые одобряюще кивали и поддакивали, соглашаясь со всеми суждениями Эллингтона. Несколько смущённый, Джастин отвернулся и с этой минуты избегал даже краешком глаза смотреть в его сторону.
Время проходило в непрерывном и напряжённом ожидании, когда вдруг офицеры принялись расходиться, договариваясь о встрече через час в игровой комнате, чтобы продолжить своё унылое безделье. Джастин бросает испуганный взгляд на часы и поспешно кидается к выходу, боясь пропустить Эллингтона, но, услышав голос капитана, который донёсся до него сквозь гам в зале, затормозил и оглянулся:
— Я не стану говорить с отцом, майор. Пусть забирает, мне его подачки не нужны. Передайте ему обратно.
— Алекс, не будь ребёнком! — отзывается незнакомый Джастину темноволосый мужчина, который весь вечер настолько развязно себя вёл в обществе капитана, что вызвал у Калверли только тягучее чувство раздражения. — Дай-ка свой портсигар. Слышишь, Тиммонз, посмотри сюда. Алан подарок сыну своему неблагодарному сделал, из чистого золота вещь, — майор повертел в руках портсигар, взвесил его на ладони и протянул врачу, который, нажав на сапфировую кнопку, откинул крышку золотой коробочки и выудил оттуда сигару.
После чего Эдгар вернул вещь владельцу, который резко выдернул из его рук портсигар и суматошно запихнул за пазуху дорогой подарок, видимо уже не надеясь на то, что майор заберёт его обратно.
— Эрик, иди к чёрту, — сквозь зубы прошипел Эллингтон, и Джастин впился взглядом в его губы, стараясь прочитать по ним слова. — Я не попрошу у отца денег, даже если весь форт сгорит дотла. Тебе ясно, Грант? Пусть он скорее удавится, чем снова услышит от меня просьбу о помощи. Я сам могу со всем справиться.
— Эдгар, сколько лет мы с этим идиотом знакомы? Лет двенадцать? — спросил некий Эрик Грант, глянув на доктора, спокойно раскуривавшего сигару и явно не вникающего в спор давних друзей. — Скажи, он за эти годы когда-нибудь думал мозгами, а не задницей?
Джастин почти на осязаемом уровне почувствовал, даже стоя на приличном расстоянии, как неподвижный Эллингтон пылает раздражением, медленно переводит взгляд на майора, оскалившегося в ехидной улыбке, которая делала его лицо хитрым, словно у лиса. Калверли так ясно помнил, как лоб капитана между бровями сразу же прорезает сердитая складка, когда он испытывает едва сдерживаемый гнев, а взор зелёных глаз становится тревожным, полные губы превращаются в тонкую напряжённую линию.
В такие моменты жестокий тиран, военный офицер, чьи приказы ужасают своей дикостью, превращается в больного, немощного человека, который вызывает у Джастина прилив нежного сострадания; его руки, в бледных прожилках, с такими хрупкими суставами и заострёнными голубоватыми ногтями, бескровные и тонкие пальцы, которые, однако, достаточно сильны, чтобы убить, даже не прибегая к оружию, — но они совершенно не способны защищаться от настоящего страдания, отбиваться от боли. Джастину захотелось придушить этого засранца, Гранта, который, быть может и не осознанно, вывел Алекса из его шаткого равновесия, которое кое-как вернул ему Тиммонз, после того срыва.
Они говорили о генерале Алане Эллингтоне, который сейчас громил Луизиану: Калверли мало что знал о нём, но, видя как действует на Алекса упоминание об отце, мысленно решил, что, наверное, этих людей сложно назвать семьёй. Более неподходящего момента для разговора и придумать было невозможно, так как Эллингтон-младший явно был не в себе, и это не укрылось от глаз его лечащего врача и Джастина, который нервно сжал кулаки.