— Ты никуда от меня не денешься, — и Джастин вдруг услышал в его голосе теплоту, почти нежность; он говорил тихо, однако в голосе его чувствовалась жёсткость, которая заставила повиноваться без дальнейших сомнений. — Поцелуй меня.
Джастин совершенно не колебался, когда придвинулся ближе к его лицу и невесомо дотронулся до губ. Алекс улыбнулся и провёл вдоль его губ языком, выхватив тихий вдох, ощутив глубинный отклик в худом теле, полном жизни и желания, которое выгнулось ему навстречу. Алекс углубил поцелуй, слегка закусив нижнюю губу, но тут же, ласково поглаживая, скользнул по ней, и от его смелого напора, его нетерпения, Джастину пришла в голову мысль, что тот ждал этого слишком давно и мог получить сразу же, не спрашивая, не прося, не медля. Алекс отстраняется, ловя каждый его тяжёлый вдох, и Джастин теперь больше всего боялся, что никакие годы не смогут стереть из мыслей эту ночь и все предыдущие: они будут преследовать его во снах, в его воспоминаниях. Вкус этих губ никогда не даст ему покоя.
Джастин чувствует, как скулы обжигает огнём, он шумно втянул через ноздри воздух и нетерпеливо запустил пальцы в короткие волосы Алекса, опять припав к его рту призывным поцелуем. Должно быть, потому что он больше не играл, не подражал актёрам в театре — эта роль была выполнена прилежно, не будучи ролью вообще, а став неотъемлемой частью его натуры, которая пробуждала в нём только порочные чувства и желания. Калверли развёл ноги, в более скованной позе, чем того хотело его тело, прямо отдающееся искушению, словно бы он сдаётся без борьбы, которая требует выдержки и мужества, оставшись без сил к сопротивлению с самим собой. Джастин был готов к тому, что Эллингтон возьмёт его сразу, но капитан мягко положил руки на его полусогнутые колени и, помедлив немного, достал из прикроватной тумбочки флакон, выплеснув небольшое количество жидкости себе на ладонь.
— Не торопись, — прошептал он, медленно растирая на пальцах масло.
В паху у Джастина всё сладко и болезненно дёрнулось от предвкушения, он почувствовал, как Алекс вводит в него один палец, совершенно безболезненно преодолевая сопротивление тугих мышц. Даже наоборот, словно угадывая все чувствительные точки его нутра, будто зная наперёд, что Джастин вскрикнет и выгнется дугой, насадившись на умелые пальцы, — добавляет второй, продолжая срывать с сухих губ сладкие стоны. Наклонившись, Алекс касается его щеки губами, рука всё так же медленно, но настойчиво впитывает жар гибкого тела, страстно и жадно принимающего его внутри себя. Чуть прикрыв глаза, Алекс неотрывно наблюдал за каждым движением, каждой новой эмоцией, своей, теперь уже добровольной, жертвы. Как скрипач, виртуозно перебирал пальцами чувствительные струны его тела, и удовлетворённо жмурился, глядя, как мечется Джастин и, задыхаясь, втягивает в себя раскалённый воздух. Пальцы легко выскользнули, мягко помассировали мышцы вокруг ануса, потом рука поползла вверх, нежно погладила яички, прошлась по всей длине крупного, возбуждённого члена Джастина и переместилась вниз, на ягодицы, раздвигая их ещё шире.
Алекс осторожно, но быстро закинул правую ногу Джастина себе на поясницу, а второй тот сам обвил крепкое тело, подавшись вперёд, чувствуя, как от нетерпения сводит ступни. Парень знал, что боли не будет, поэтому когда Алекс прижал влажную от масла и выступившей смазки головку к слегка приоткрытому отверстию и, войдя в любовника одним рывком, замер, Джастин, не теряя ни минуты, сам стал насаживаться, прижимаясь сильнее, ещё глубже принимая в себя член. Капитан чуть придержал его порыв и слегка наклонился, словно бы стараясь избежать любой неосторожно вызванной боли, упоенными и страстными толчками входя в трепещущее тело, с той обжигающей воинственной отчаянной страстью, что свойственна только мужчинам. Скользя потными ладонями по напряжённым бёдрам, наклоняясь вперёд и откидываясь назад, он был так божественно прекрасен и гибок, что Джастин готов был кончить от одного взгляда на него.
Он вбирал в себя это невиданное, потрясающее воображение зрелище, но удовольствие, словно тягучая карамель, растягивалось в теле горячим липким наслаждением. Налитая мошонка вздрагивает в то мгновение, когда головка скользит по бугорку простаты, и Джастин цепляется руками за мокрые плечи, живо отзываясь на каждое движение внутри себя — либо стоном, либо судорогой плотных мышц, мягко обхватывающих член Эллингтона. Алекс поймал ногу, оказавшуюся рядом с его лицом, и запечатлел на щиколотке короткий поцелуй.
Джастин сам задавал ритм, поднимал бёдра, бросаясь навстречу движениям, принимая в себя истекающую плоть, не контролируя заходившееся в поте и крике тело: разрядка наступила неожиданно и сильно, накрыв тёплой волной. Джастин почувствовал, как его тело, освобождаясь, пропускает через себя пульсирующий спазм, услышал, как протяжно стонет Эллингтон, также ощутив это в тесноте сокращающихся вокруг его члена стенок. Джастин шумно выдохнул в последний раз и резко обмяк, распластавшись на сбитых простынях. Капитан соскользнул с него и почти упал вперёд, уткнувшись лбом в колени Джастина, тяжело дыша и простонав что-то непонятное.
Он чувствовал усталость и приятное покалывание в конечностях, оглушительное ощущение завершённости, когда даже пошевелиться страшно, потому что тишина, повисшая в комнате, кажется пугающе хрупкой и до сих пор держит рассеивающийся звук их стонов и криков, которые сейчас, казалось, принадлежали другим людям — более смелым, более счастливым, тем, кто вольны были слушать желания своего тела, а не слепые рассуждения разума.
— Алекс, — Джастин повернул голову и посмотрел на капитана, и почему-то стало больно дышать, как будто лёгкие забило дымом. — Алекс…
Тот привстал, и Джастин быстро подался вперёд, сев рядом, глядя в зелёные глаза и смутно подмечая, что уже светает, и комната, залитая голубым светом, становится всё меньше, будто сужаясь к изумрудным глазам.
— Как жаль, что ты безумен, — ему казалось, что слова разъедают горло, стекают вниз, словно кислота, а глаза его приросли к горящему взгляду напротив. — Как я боюсь этого. Я вижу это по тому, как ты смотришь на меня, как дотрагиваешься, вижу по твоим поступкам. Этот страх убивает меня…
Джастин, покачнувшись, упал ему на грудь, стискивая его плечи и закрывая глаза, чтобы не видеть лицо: оно казалось болезненно искажённым, бледную кожу прорезали глубокие морщины. Как же сильно он хотел произнести другие слова, в которых бы прозвучало больше надежды и тепла для них обоих, но истина была сильнее, и она ютилась в самом центре сознания, предостерегая.
Джастин почувствовал, как согревает затылок тёплое осторожное дыхание, сильные руки, касающиеся его виска, зарываются в его волосы, и нашёл губами нежные пальцы, начал исступлённо, как сумасшедший, целовать их, прижимая к себе ладонью и тихо шепча:
— Ты знаешь, как мне больно видеть тебя таким? Я хочу помочь тебе, но я не знаю как…
— Ты умудрился всё во мне разнести к чертям, а сейчас пытаешься собрать воедино по кускам? — Алекс обхватывает лицо Джастина ладонями, заставляя посмотреть в глаза, нервные пальцы, всё ещё влажные от масла, скользят по скулам. — Не думаешь ли ты, что тот человек, которого ты стремишься создать, станет на порядок хуже, чем сейчас?
— Хуже быть не может, а лучший — мне не нужен, — он сказал чистую правду, утомлённо послав подальше доводы трезвого рассудка: опьянённый, оглушённый, задыхающийся, дрожащий, как после тяжёлого боя, он понимал, что теперь игра бесповоротно окончена, оставив после себя руины бывшей жизни, на просторах которой играл и завывал одинокий зимний ветер — режущий, колющий, пронизывающий.
Плечи его содрогались, словно он едва сдерживал подступающую истерику, а глядя в глаза Алекса, где светилась неприкрытая боль, он и вовсе сорвался на сдавленный всхлип: свет в глазах любовника становился всё ярче, на него было невыносимо больно смотреть, и отвернуться было невозможно. Эллингтон ничего не ответил, но залитое бледным утренним светом, измождённое лицо его осветила загадочная улыбка, придав что-то неистовое выразительным и странным его чертам.
— Спасая близких, действуй без опаски: таить любовь опаснее огласки… — до Джастина донёсся его тихий ровный голос, подобный стону северного ветра, и он с упоением слышал в нём отражение собственных мыслей, высеченных в голове, ощущая, как душа Александра поселилась в его собственном теле, дрожа от желания и изнывая от жажды любви.