Джастин пытался контролировать свои мысли. Признать в них что-нибудь хорошее, например, жёсткое и точное функционирование военного механизма, хороший и крепкий солдатский дух, но видел он лишь чистые, светлые и ясные лица людей — уже одно это казалось ему изменой. Он не хотел признавать в них ничего. Джастин желал, чтобы ненависть масс выстроила гранитную стену вокруг его неуверенности, они все должны были находиться в смертельной изоляции, вместе с ним балансируя между страхом и ужасом. Но его соотечественники беспечно и явно наслаждались чувством своего неожиданного превосходства, а Джастин понимал, что недостаточно было одних лишь благ души, которые питают себя из духа справедливости. Его волнение сконцентрировалось до тумана и поднялось вверх, вибрируя, наполняя всё дрожащим напряжением. И Джастин тренировался усерднее всех, чувствуя, как жжёт его время.
По последним разведывательным данным войска Севера уже держат свой путь из Вашингтона к Ричмонду. Поэтому поезда с солдатами Юга ежедневно шли через Оклахому, Кентукки и Джонсборо на север, в сторону Джорджии и Вирджинии, туда, где в это время формировались самые большие воинские части, способные сдержать блокаду у самых крупных городов, таких как уязвимый Ричмонд и неприступная Атланта.
19 мая Джастин и Кристофер, стоя на перроне, прощались со своими семьями и друзьями. Счастливый и довольный Крис, радующийся предстоящей возможности отыграться на янки, внушал Джастину уверенность и оптимизм. Он просто не знал, куда себя деть от предвкушения и не мог сдержать радостной улыбки, а Джастину от этого становилось проще удерживать равновесие. Истощение волнением сдавливало его тем ледяным, отрезвляющим щекотанием в мозге, которое появляется всегда, когда страх укореняется в сердце.
Джеральд в последнюю неделю почти не общался с сыном, и Джастину всерьёз начало казаться, что отец его избегает. А может, причина была в ежедневной подготовке Джастина к службе: уходя к шести утра на полигон и возвращаясь к десяти вечера, совершенно усталым и разбитым, он просто был не в состоянии общаться с кем-то, пусть даже с родителями. Однако Шерри пыталась уделять сыну намного больше внимания, чем муж. От Джастина не укрылась резкая перемена в матери: тоска, грусть и уныние овладели женщиной, словно бы непосильная тяжесть свалилась ей на плечи, а молодое не по годам лицо больше напоминало мраморное изваяние. Но, как только он пытался начать разговор на эту тему, Шерри резко менялась в лице, и Джастина просто передергивало от этой наигранности и натянутой маски прежнего безразличия и спокойствия матери.
Джефф завербовался в пехоту и четыре дня назад уехал в Луизиану, прислав открытку с коротким: «Со мной всё в порядке. Я вас люблю. Не скучайте!»
Джастин в тот день взбесился и выпил три бутылки ликера, злясь на собственную слабость: он так хотел поблагодарить брата за ту ночь, за то, что тот излечил его разум от самонадеянной геройской глупости — но не успел.
Меги не переставая хныкала и таскалась за Джастином, умоляя его быть как можно осторожнее. Слишком слабая для своих лет, эта молодая леди очень часто подвергалась разного рода недомоганиям, а после начала войны и вовсе лежала без сил, закрывшись в своей комнате, день и ночь предаваясь молитвам во спасение братьев своих, чем немало бесила Джастина. Её вечное поскуливание где-то за спиной невероятно нервировало усталого юношу, а один раз, несколько дней назад, он психанул: сорвался и, выхватив из дрожащих рук сестрёнки чётки, швырнул их через весь зал в горящий камин. Джеральд, который в тот момент читал газету в кресле у огня, впервые за долгое время посмотрел на сына, и Джастина бросило в дрожь от этого пронзительного, испепеляющего взгляда. Тогда же, получив подзатыльник от матери и истерику от сестры, он купил Меги новое серебряное распятие, в сто раз элегантнее и красивее предыдущего — самодельного деревянного, сгоревшего в огне.
После этого случая, сестра немного успокоилась, но так и не пошла на поправку, продолжая болеть. Джастину было очень стыдно за свои нервные срывы, ведь Меги он безгранично любил, хоть они и были довольно разные: сам он уже несколько лет не посещал церковь и не молился с семьёй перед ужином, чем вызывал всеобщее изумление, в то время как сестра полностью посвятила себя Богу. Не то чтобы Джастин не верил — нет, он был верующим. Только верил он в то, что Бога нужно либо обрести в своей душе, либо навсегда похоронить, но и для того, и для другого его, Бога, нужно было сначала найти; а делать это было решительно некогда.
Свадьбу, само собой, пришлось отложить на неопределённый срок. Женевьев билась в истерике минут десять — не больше и не меньше, как и подобает настоящей леди, после чего заявила, что не хочет потерять свою первую брачную ночь из-за глупой, мальчишеской потехи. Джастину пришлось приложить все свои усилия, чтобы доказать взбалмошной девчонке, что у него нет сил не то что на близость, а даже на мысли о чём-то подобном. После такого заявления глубоко оскорблённая Женевьев, отвесив незадачливому жениху оплеуху, уехала в своё поместье, чем вызвала у того приступ дикой неконтролируемой радости.
***
— Смотри, — пихнул его под ребра Кристофер, указывая на что-то в толпе. — Кто тут к тебе пришёл!
Джастин нехотя перевел взгляд и увидел свою невесту. Стройная миловидная девушка только что вышла из кареты вслед за матерью и старшей сестрой. Пушистая масса её курчавых тёмных волос была связана на затылке в колос и перевязана ярко-красной лентой, бантиком сбоку, а спереди несколько свободнопадающих кудрей обрамляли высокий лоб, спускаясь ниже, на худенькие плечи. Тонкая талия была стянута великолепной атласной розовой лентой, на несколько тонов светлее самого платья, а десятки оборочек и воланов легко колыхались на ветру. Глаза сверкали озорством, а лукавая улыбка подчёркивала играющие на щеках ямочки. Видимо, они провожали не только Джастина, но и своего отца, который был ещё довольно молод и мог принять участие в войне, в отличие от Джеральда, которому перевалило за пятьдесят пять. Джастин с раздражением подумал, что на эту треклятую войну даже англичане идут, становятся в ряды их доблестной армии — какие глупцы, ведь они так же слепы, как и он сам до разговора с Джеффом.
Женевьев смотрела на Джастина и улыбалась своей ослепительной улыбкой, с таким восхищением в глазах, что он немного смутился и поспешил переключить внимание обратно на семью. Удивительно, как после его позорного поведения несколько дней назад эта девушка ещё может улыбаться ему. Любая другая леди с теми же манерами, из того же многоуважаемого общества пылко бы возненавидела такого незадачливого жениха.
— Что она тут делает? — резко спросил Джастин, поворачиваясь к другу, не ожидая ответа, а скорее являя своё недовольство.
— Приехала посмотреть, какую первоклассную скотину теряет! — наблюдая за его хмурым выражением лица, заржал Крис. — Знаешь, я бы на месте её отца свернул тебе шею после того, как ты оскорбил чувства его ненаглядной младшенькой дочери.
— Я её не оскорблял, — завёлся Джастин, — просто сказал, что устал и не хочу… Короче, Крис! Отвали. Ты и так всё знаешь. Наверное, зря я тебя посвящаю в такие подробности.
— Знаю, Джей Ти, знаю! — продолжал глумиться Гейт. — Я всегда говорил, что ты чертовски странный! Как тискать потаскух из местных баров — так это на раз-два, а как завалить обалденную красотку и отодрать как следует — так это не те…
— Крис, иногда мне кажется, что ты сын фермера из Чёрной Долины! — в который раз с притворным возмущением ужаснулся Джастин, хотя к дерзости и чрезмерной прямолинейности своего друга давно привык, но при возможности всегда старался сбить спесь с Гейта. — Твой лексикон оставляет желать лучшего.
Джастин знал, что, только когда Кристоферу доверяли, тот мог высказать истинную провинциальную добросовестность и простоту, и на него вполне можно было положиться. Несмотря на способность друга время от времени помогать советом или выступать в качестве простого слушателя, готового всегда прийти на помощь, Джастин всё же часто не мог понять дерзости и грубости, присущих Крису, зато вполне научился уживаться с этим.