— Опасней и вредней укрыть любовь, чем объявить о ней⁷, — тихо продолжил Джастин, нетерпеливо найдя жаркие, податливые губы, скользнул по ним, словил дразнящий язык — каждое прикосновение отдавалось почти физической болью, сводящей с ума, судорогой, сковывающей каждый мускул тела, скручивающей его в тугой узел.
Напряжение не давало сдвинуться с места. Чтобы прервать это затягивающее наваждение оставалось поддаться своим чувствам, и Джастин уже мысленно привыкал к жизни в подорванном состоянии, когда каждый день становится опасней и рискованней рядом с раздробленной сущностью Эллингтона, чья боль и страдания холодными оковами ложатся на руки и ноги, якорем таща на дно тёмного болота его души, когда легче признать себя содомитом и слабаком, чем пытаться бороться с собственным сердцем. Что-то тёплое и уютное было в осознании собственной порочности, словно бы то смертоносное болото, которого он так опасался, в действительности оказалось заросшим озером с тёплой водой, укрывающей волнами измученное тело. Они оба осознали, что им нравится быть извергами, издеваться над своей душой и насмехаться над естественным порядком, ложась рядом в одну кровать, будто бы один не клал рядом на кресло саблю, а второй не искал глазами револьвер, словно бы через сплетение пальцев передавалось подобие доверия.
Это было экстраординарное ощущение, из тех, которые не под силу воображению здорового ума; Джастин ощущал себя больным, он чувствовал себя ущербным и в то же время готов был послать целый ад куда подальше, отвергнуть все ангельские песнопения, лишь бы это чувство не покинуло его, лишь бы избавить Алекса от его болезни, но остаться при своей — той, от которой он полностью спятил.
Засыпая, Александр машинально коснулся губами горячего лба, провёл холодными пальцами по взбухшим следам хлыста, а Джастин придвинулся ближе, наблюдая, как закрываются усталые зелёные глаза, лаская взглядом его веки, ресницы, отбрасывающие тусклые тени на щёки, изучая знакомые губы, твёрдый упрямый подбородок с едва заметной ямочкой. Время шло, а он просто лежал в объятиях своего спящего любовника и смотрел на его безмятежное лицо, заполняя его образом пустую комнату, залитую ярким солнцем.
7. Уильям Шекспир — Трагедия «Гамлет, принц датский», цитата (акт II, сцена I, Полоний)»
Часть II, Глава 12
There’s a part in me you’ll never know,
The only thing I’ll never show
Hopelessly… I’ll love you endlessly
Hopelessly… I’ll give you everything
But I won’t give you up,
I won’t let you down,
And I won’t leave you falling
If the moment ever comes
It’s plain to see it’s trying to speak,
Cherished dreams forever asleep.
(Muse — Endlessly)
Январь 1863
Новый год ознаменовался и началом новой жизни для лейтенанта Джастина Калверли. Отныне, каждый свой день он начинал, просыпаясь на мягкой большой кровати рядом с мужчиной, который временами внушал ему животный страх, и при этом его дозированное внимание неявно вызывало неясные надежды, пробуждало страсть и нежность в парне, который чувствовал себя гладиатором, брошенным в вольер ко льву. Любое неосторожное движение — и зверь обезумеет больше прежнего, разорвёт на части и сожрёт, чтобы потом на окровавленную арену их битвы вывалили порошок толчёного мрамора, благодаря которому место гибели вновь засверкает под солнцем. Только Джастин не собирался сдаваться под аккомпанемент бурных рукоплесканий толпы, — ему казалось, что весь Север хочет его убить, и только Алекс старается отгородить его от этого мира, неосознанно загоняя в ловушку. Война была для него не нова, однако безумие кровавых боёв не шло в сравнение с сумасшествием, которым страдал Александр. Он разыгрывал перед Джастином тысячи утончённо-безумных ролей, каждый день, пока на небе висело бледное зимнее солнце, он скрывался от людей и натягивал на лицо маску безразличной лицемерной учтивости, которая распространялась не только на офицеров гарнизона, но и на Джастина, живущего теперь в его покоях.
Джастин ненавидел дни — бесполезные, холодные и промозглые, проходившие по одному сценарию. Только ночь могла согреть и принести успокоение в объятиях Алекса Эллингтона. Имея весьма сильное воображение и сугубо абстрактный мозг, Джастин всё же не мог оторвать взгляда от манипуляций капитана, хотя выучил все его привычки наизусть, и каждый раз в его отсутствие заполнял пустое пространство своими фантазиями, пока виновник его помешательства не возвращался к нему. Он упивался устроенным для него спектаклем, понимая, что в этой игре только двое актёров, и каждый день они соревнуются между собой за главную роль. Но как только ночь опускает свой занавес, видит, что игре пришёл конец, и под чёрным балахоном он наблюдает, как превращается строгий, неприступный, опасный северянин из цивилизованного офицера в нежного безумца, поглощённого своими чувствами, так тщательно скрываемыми при свете дня. Джастин ненавидел день.
Работа на каторге больше не изнуряла его больной организм, Тиммонз по-прежнему заходил навещать и осматривать Калверли, утверждая, что парень идёт на поправку; в действительности, он был единственным человеком, с кем Джастин мог поговорить в отсутствие капитана, что бывало крайне часто. Ему разрешалось выходить из замка, — видимо, Алекс проникся неисчерпаемым запасом доверия, так как даже подписал документ, который приказал Джастину носить с собой, чтобы не попасть под плеть или пулю за отлынивание от работы: без его письменного ордера или личного распоряжения Джастину такие прогулки по лагерю были заказаны. Держа в кармане жилета разрешение на свободное передвижение по территории гарнизона, он был относительно спокоен, зная, что ни одна тварь не подойдёт к нему ближе, чем на тридцать футов, и это внушало некую радость, которая омрачалась только отсутствием Дерека Маррея, уехавшего на фронт. Джастин признавался себе в том, что, по-правде, скучал по мальчишке, и просил у всех богов, чтобы они сохранили жизнь молодого северянина, вернули его домой, где бы он ни был.
Он заглядывал в Вайдеронг, общался с Майклом, который благодаря негласным усилиям Тиммонза, почти поправился и принялся за работу уже спустя две недели после побоев; теперь солдат был тих и мрачен каждый день, но отсутствие сержанта-контрабандиста, который чуть не забил его до смерти, сказывалось на его настроении, и со временем Майкл отошёл от пережитого, не уставая практически падать в ноги своему спасителю и благодарить. Другие дни Джастин проводил, шатаясь по замку, рассматривая романский стиль, о котором раньше много читал, увлекаясь средневековой архитектурой, но чаще всего он грелся у камина в малой гостиной, в обнимку с книгой из коллекции Эллингтона. Джастин всё больше ненавидел северную зиму и жался к огню, стараясь не вспоминать о палящем южном солнце над Техасом, где даже самая суровая зима была почти бесснежной и сухой.
— Ты что, любишь Вальтера Скотта и Марка-Антуана Мюре? — удивлялся Джастин, увлечённо рассматривая книги на полках, пока Алекс подписывал какую-то очередную бумагу, мурлыча себе под нос незамысловатую мелодию.
Такие моменты выпадали крайне редко, так как до семи часов вечера Эллингтон, как правило, пропадал в Вашингтоне, занимаясь организационными вопросами, а возвращаясь в гарнизон, он ещё около часа проверял работу в секторе 67 и давал указания в зале для собраний. Сегодня было воскресение, и Эллингтон, судя с его слов, уже успел разобраться с накопившимися делами, посвятив вечер лично себе.
— Нет, я их всего лишь читаю, но если бы они были живы, я бы не отказал им в любви — большой и чистой, — капитан отложил документы и хрустнул суставами пальцев, устало вздохнул, откинувшись на спинку кресла, и расплылся в совершенно бесстыдной улыбке, наверняка предаваясь сладким грёзам о вышесказанном.
— Тогда в числе твоих любовников так же Квинт Гораций, Френсис Бэкон, Томас Гоббс, Рене Декарт, Пьер Гассенди… — Джастин провёл пальцами по корешкам плотно стоящих книг, оглядел полное собрание сочинений видных политиков античности и возрождения, вынул одну, раскрыл наугад и улыбнулся прочитанному.
— Неужели вы, лейтенант, ревнуете? — Джастин видел сдержанную радость на его лице, а в глазах читалось торжество и веселье.