— К покойникам? — Джастин пролистал несколько страниц книги, пытаясь не замечать навязчивого желания, овладевающего им каждый раз, когда Алекс смотрел таким провокационным взглядом, словно бы вызывая на дуэль. — Ни в коем случае, господин капитан. Я больше остерегаюсь живых.
Он оставил на тумбочке у кровати раскрытую книгу и приблизился к Алексу, зайдя к нему со спины, положив руки на широкие сильные плечи и сделав несколько массирующих движений. Тот хмыкнул и откинул голову назад, глянув своими чертовскими глазами.
— Моя жизнь связана только с тобой, а на тот свет я пока не собираюсь, так что тебе не о чем волноваться.
— Если вдруг соберёшься, не забудь мне сообщить, — Джастину было не так смешно как Александру, ведь он никогда не воспринимал смерть как шутку и не насмехался над костлявой сукой, но, живя с ним, многое уяснил: в первую очередь, то сумасшедшее и извращённое в некотором роде восприятие действительности, через которое тот классифицировал мир внутри своей больной головы.
Все его слова в конечном счёте сводились к некому подобию старой шутки, и Калверли со временем привык: он стал воспринимать слова не так прямо и не с такой страстью, как прежде, перестав оспаривать каждое его слово и перечить через каждые пару секунд диалога. Он открывал для себя слово «страсть» в новой его ипостаси; теперь Джастин действительно ко всему относился со страстью, даже к такому неестественному явлению, как близость с мужчиной.
— Непременно. И что тогда ты сделаешь? — с напускным безразличием осведомился Алекс.
— Вытащу тебя, — уверенно сказал своим надтреснутым хриплым голосом Джастин: он смотрел на влажный блестящий рот и не смог пересилить своё желание, накрыв его губами.
Только когда Алекс наваливался всем своим весом на него, обвивал руками шею, прижимая сильнее, он чувствовал себя принадлежащим живому потоку бытия, будто бы до этого момента его и вовсе не существовало.
Истекающий член казался тяжёлым, как кусок свинца, и, застонав под руками Алекса, он бесстыдно потёрся об его ногу, призывая действовать быстрее, боясь преждевременной разрядки. Он знает, как развести огонь, а Алекс прекрасно знает, как заставить его гореть.
Он нетерпеливо стянул с себя штаны и повернулся к Эллингтону спиной, склонил голову, опираясь ладонями о стол и расставив ноги в совершенно развратной позе, чувствуя, как от стыда горят уши и щёки, но то вожделение, которое сотрясало каждый дюйм его тела — заглушало всё иное в нём.
— Я всё же был прав, — прохрипел Алекс за спиной, отложив на стол баночку со смазкой и пристраиваясь возбуждённым членом между его выпяченных ягодиц, — ты шлюха, Джастин… какая же ты шлюха.
— А ты всё же тварь, Алекс… — нечётко огрызнулся Джастин, испытывая непреодолимую муку от своего изнывающего органа и всё сильнее желая испытать это жуткое и великолепное наваждение. — Давай… трахни меня.
Джастин услышал смех за спиной; Алекс тёрся головкой своего члена между его ягодицами, дразнящими движениями скользя между яичками и анусом, вырывая из Джастина проклятья, мольбы, всхлипы и ругательства. И в момент, когда капитан мягко ввёл в него головку члена, выгнулся и томно застонал, двигаясь навстречу осторожным медленным движениям, отдаваясь во власть острой первоначальной боли, в которой он научился распознавать мельчайшие моменты проскальзывающего наслаждения, в последствии сменяющегося сладким забвением.
Широкие ладони сжимали, теребили, пощипывали пальцами выпрямившиеся и затвердевшие коричневые соски, и Джастин не мог оторваться от своих ощущений, не мог держать под контролем своё тело.
— Быстрее… — взмолился он, впиваясь пальцами в столешницу до боли в костях, пытаясь двигаться сам, но сильные руки мешали ему это сделать. — Алекс, сукин сын, быстрее!
Алекс продолжал свою варварскую сладостную пытку, но всё же немного ускорил темп, подавая член глубже в горячее нутро Джастина, а руки скользили вниз по животу, и от тепла движений ладоней шли приятные горячие волны. Джастин, сжав зубы, подался назад, сильней насаживаясь на твёрдую плоть и подстраиваясь под новый темп, вскрикивая на особо глубоких толчках, задевающих железу. Он чувствовал, как болезненно обтирает кожу жёсткий стол; от того, как сильно в него вколачивался Алекс, он терял равновесие, практически распластавшись на столе.
Александр прошёлся губами по его затылку, лизнул распалённую кожу под линией роста волос, сдавленно дыша, лаская слух приятной музыкой стонов. Джастин задрожал, чувствуя, как напряжение в мошонке разрывает его на части, и закричал, бурно кончая в руку Алекса, сжавшую его член в момент наслаждения.
Алекс, крепко держа за талию обмякшее тело, сделал ещё пару глубоких толчков, выдохнув, замер и со стоном кончил, вливая в него горячие струи, будто кипящее масло с сургучом и креозотом, после чего легко ссадил его со своего члена и отодвинулся. Джастин, кое-как отдышавшись, поднялся со стола, на который упал грудью, не найдя в себе силы остаться на ногах, и с трудом добрёл до кровати, свалившись на холодные простыни.
— Живой? — деловым тоном спросил Эллингтон, закуривая сигару и отшвыривая на диван свой золотой портсигар, жадным взглядом пожирая распластавшееся затраханное тело на своей кровати.
— Живее всех живых… — простонал Джастин, не в силах даже поднять глаза, но точно зная, что тот сидит в своей любимой вальяжной позе, закинув ногу на ногу, рассматривая тлеющую сигару. — Это лучше, чем книги.
Капитан расхохотался, сделав несколько глубоких затяжек, затушил сигару и сел рядом на кровать.
— Книги вместо развратного тела шлюхи — да, это не то блюдо, которое следует подавать в постели, — довольно сказал Алекс, и, не дождавшись ответа, подхватил его под лопатки, поднимая и усаживая напротив себя.
— Назвал меня шлюхой? Ты редкий гад, — сказал Джастин, ощутимо злясь, видя, как довольно ухмыльнулся Эллингтон, наблюдавший, как в нём закипает гнев.
— А разве это не так? — безобидно поинтересовался Алекс, сжав член Джастина с такой силой, что тот мелко вздрогнул и вскрикнул, схватившись за его руку, со стыдом и недоумением почувствовав, что снова возбуждается.
Опять этот чёртов янки его переиграл.
Сминая возбуждённый орган в ладони, другой же удерживая за бёдра, Алекс припал к его губам. И со странным выражением в глубине зелёных глаз, как будто испытывая не меньшее изумление от собственных действий, продолжил активно водить ладонью по члену Джастина и ниже, ласкающими пальцами задевая поджавшуюся мошонку, нежно надавливая на сочащуюся на головке ствола дырочку и размазывая по ней смазку. Член в его ладони вздрагивал, сильнее наливаясь горячим потоком, вторая рука скользнула с поясницы вниз, дотронувшись до влажного отверстия, откуда всё ещё истекало семя Эллингтона, который легко ввёл в расслабленное кольцо мышц палец, быстро найдя знакомый бугорок наслаждения, ухмыльнувшись, когда в ответ на это Джастин зашёлся новым стоном, в неосознанном порыве сжав его руку. После чего он снова ускорился, сильнее и крепче обхватив твёрдую влажную плоть: движения стали резкими, и только когда через несколько коротких минут Алекс услышал низкий гортанный стон и ощутил на своих пальцах густую белёсую жидкость, он позволил Джастину упасть на подушки и забыться глубоким сном.
Эллингтон отдышался и, повинуясь нервной привычке, достал карманные часы, размышляя, успеет ли он навестить доктора Тиммонза, который ещё около двадцати минут должен быть где-то на территории гарнизона, пока его экипаж не прибыл. Он обтёр тело влажным полотенцем и быстро оделся, но, уже выходя, задержался на миг, посмотрев на мирно спящего парня, чьё присутствие делало его унылое существование намного ярче и живее, даря второе дыхание. Александр улыбнулся уголками губ и поднял с тумбочки книгу, которую Джастин начал читать, и первое, что он увидел на раскрытой странице, заставило улыбку исчезнуть с лица:
«Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх»⁸.
8. Никколо Макиавелли — трактат «Государь», в котором описываются методология захвата власти, методы правления и умения, необходимые для идеального правителя [XVII c.49].
***
Вначале появилось лишь смутное ощущение — так чувствуешь себя, захворав, и просыпаясь с тяжёлой головой, — всё гудит и ходит ходуном от мыслей. До сих пор Джастин жил почти бездумно в своём ограниченном тесном мире, заботился лишь о том, что казалось значительным или забавным людям, которые им управляли, будто бы навязывая свои мысли человеку с ограниченным разумом, никогда ни к кому не проявляющим горячего интереса. Он давно растоптал и похоронил для себя понятие «честь» и «долг», понимая, что настоящие душевные потрясения были ему неведомы до этой войны и плена.