Все его домашние дела были упорядочены, вся его жизнь была распланирована. В силу воспитания он покорялся семейному долгу, соглашаясь на свадьбу с женщиной, которая была для него сущим демоном — ведь он мечтал когда-то разделить заботы и радости с помощницей и супругой в одном лице. Хотел выбрать одну из тех превосходных женщин, которых зовут хлопотуньями, из разряда тех домовитых хозяек, что всегда суетятся и трясутся над детьми. Но он всегда знал, что это может случиться не ранее, чем второе пришествие, а до этого момента — он просто банкрот, который вынужден отдать оставшиеся у их семьи земли своей супруге; зато его первенец мог наследовать громкий титул, становясь единственным кровным представителем мужского пола в этой аристократической семье, после старого графа — отца Женевьев. Как какой-то проходимец и альфонс; и дело принимало несколько одностороннее направление: казалось, что вся его жизнь посвящена непрерывному, самозабвенному, не имеющему ни конца ни края служению людям, которые навязывали ему свои интересы. И так вплоть до момента смерти, так же запланированной: в мягкой постели, в изголовье которой будут стоять его наследники, покорно и горестно склонив головы, и они же — прелестные и послушные любящие дети, словно стервятники, накинутся на его ещё не остывшее тело, борясь за наследство покойного отца. Беспечность царила в сердце и в мыслях Джастина, пока не пришла проклятая война.
Война неожиданно случилась, сломав его мир и пропустив в него огорчения и боль, которые смутили поверхность его души. В тот короткий миг осознания, когда лейтенант стал тем, кто он есть, и, глядя в полные гнева глаза своих противников, в которых отражалась неведомая ему прежде глубина человеческого порока и низости, — словно какая-то плотина рухнула в его душе, и наружу хлынул неудержимый поток горячего понимания, вызвав скрытую лихорадку, которая для него самого оставалась необъяснимой, как для всякого больного его болезнь.
Для Джастина всё, что относится к прошлому, словно опустилось на дно морское, просело под натиском тёмной воды; у него есть воспоминания о прошлой жизни, но образы утратили свою живость, стали мёртвыми и ненужными, как изъеденные временем мумии, застрявшие в сыпучих песках таинственного Египта. Припоминая свою жизнь в Техасе, он видел лишь страшные, покрытые плесенью обломки, которые, скрипя, опускались на тёмное дно. Джастину всё чаще кажется, что его собственное существование уже закончилось, но на обломках затонувшего корабля его бытия быстрым темпом воздвиглась новая, более совершенная жизнь, способная подняться на поверхность его моря и причалить к удивительному Авалону его сознания.
Джастин сидел, пристально глядя в огонь, вспоминая извилистые тропинки своей короткой жизни и чувствуя, как бурлит внутри него подогретый океан, выплёскивая наружу грязные волны дикого прилива, поднявшего со дна весь хлам и мусор того, что должно было кануть в пучину и остаться в ней до конца времён. Пока не высохнет шар земной или его душа. При всём том, что его жизнь теперь походила на отдых в парижской вилле Донохью, он никак не мог отключиться от своих несчастий — это у него точно камень внутри, который он перекатывает с места на место, сажая корабль на мель, выбрасывая все карты, ломая навигаторы и загоняя себя в тупик.
Источником, откуда он черпал свои жуткие наслаждения, были долгие зимние вечера, которые он проводил в комнатах капитана, но чаще всего, глядя на Алекса, парень ощущал нервную дрожь наравне с вожделением, и от этой смешанности собственных чувств сходил с ума. Страшно и неожиданно хорошо было быть ничем не обязанным, у него уже не было ни перед кем той ответственности, которую возложили на его плечи вышестоящие, о которой и предупреждал Джефф в письме. Нет ненависти, нет любви, нет забот, нет предубеждений, только страсть — одна, нервно листающая страницы страсть, с раскрасневшимися впалыми щеками и лихорадочно блестящими зелёными глазами.
— Так дашь или нет? — спросил Джастин, не отводя взгляда от танцующего пламени, до боли в глазах всматриваясь в горящую точку.
— Я уже сказал свой ответ. Это не обговаривается, — огрызнулся капитан, отшвырнув очередной лист и метнувшись к окну, через которое пробивался лёгкий сквозняк. — Чёрт. Что ж холодно так… эти твари вообще ополоумели? Я что, котельную для вида построил? — его голос резанул Джастина по ушам, словно ядовитое лезвие, и он вздрогнул, оглянувшись через плечо, недовольно посмотрев, как тот резким движением задёргивает шторы.
У каждой медали есть не только две стороны — тёмная и светлая, но и ребро — частичка безумия. Были вечера, озарённые страстью и наполненные нежностью, как бокал бордовым вином — густым и сладким. В такие моменты Алекс мог рассказать за один вечер столько историй, сколько его слушатель мог бы переварить в течение месяца, и Джастин видел, что он, в действительности, наделён огромным количеством талантов наравне со своими недостатками: он обладал поистине великолепной памятью, был красноречив и умён. Джастин понимал, что новизна не страшит капитана, потому что ничто не было для него ново: постоянно следя за развитием событий в мире, наблюдая за чужой жизнью, видя, как меняются люди, как они высыхают и опадают, словно листва, покидающая дерево жизни, Алексу удавалось черпать из всего этого знания. Оттого и все его разговоры были весьма любопытны для собеседника.
В нём было множество суждений о человеческой природе, и, говоря про людей, он всегда употреблял какой-то вместе с тем важный и насмешливый способ выражения так, что нельзя было угадать, в самом ли деле он считал людей бесхребетными тварями, неспособными к выживанию, или опять всё сводил к шутке.
Каждое его желание — прихоть, воля — кровавый бой с доводами больного рассудка, любовь — пылкая страсть. Его сердце готово вспыхнуть от солнечного луча или от адской искры, одинаково жарко и ярко, оно может спалить находящегося рядом или согреть его, и чаще всего Джастин грелся в этом огне, изнывая от будоражащей душу сладкой лихорадки, но бывали вечера, подобные этому, когда на его теле появлялись всё новые и новые ожоги.
Природа одарила Эллингтона всем, что делало бы его человеком в нравственном смысле, но извращённые предрассудки северного воспитания, небрежность его народа изувечили в нём всё, что некогда было опорой для его души — теперь в ней оставалось место только для двух крайностей: болезни, съедающей его заживо, и страсти — поглощающей эту хворь. Но иногда Джастин не мог заглушить в нём эти странные душевные метания, иногда его сил было недостаточно, чтобы пробудить вторую крайность его души, и тогда зверь внутри Эллингтона выходил наружу и точил зубы о шеи окружающих. В такие моменты Джастин старался не выходить из комнаты, не попадаться на глаза, чтобы не нарваться на его гнев, но сегодня всё было иначе.
— Полегче, капитан, — процедил он раздосадовано, сквозь плотно сжатые зубы; он отвёл взгляд и уставился прямо перед собой, надеясь, что тот не увидит его презрение и злость, иначе ему придёт конец — в таком состоянии, как сейчас, Эллингтон непредсказуем. — Ты говоришь о моих соотечественниках, не забывай этого.
Александр оскалился в хищной ухмылке и вопросительно наклонил голову вбок, посмотрев на него непонимающими глазами:
— Они тебе никто, потому что ты для них ничто. Хватит ныть! Весь вечер ноешь, ноешь…
При этих словах он привстал на мыски, начал наклонять голову то вправо, то влево, зажимая уши ладонями, раскачиваясь всем телом. Он свирепо трясёт головой, словно выгоняя из ушей несуществующих насекомых, остервенело трёт глаза и, наконец придя в себя, глотает виски из хрустального стакана, совершенно безумно ухмыляясь.
Джастина начинает бить озноб, как всегда бывает, когда он видит плескающееся безумие в глубине хризолитовых глаз. Джастин уверен в том, что его безумие не заразно, а своё — уже привычно, но вдруг застыл в кресле, чувствуя, как шевелятся волосы на теле, наткнувшись взглядом на странное нечто, напоминающее паутину, тянущееся из одного угла комнаты в другой, пролегая у ног Эллингтона, опутывая его щиколотку. Страх и отвращение выплеснулись из него безудержной волной — в бессознательном порыве он вскинул руки и вскочил с кресла. Книга, покоившаяся на коленях, свалилась на пол с оглушительным грохотом, но движение его рук оборвалось в корне резким ударом обо что-то твёрдое. Миг, находясь в оцепенении, юноша поймал мысль, что капитан смотрит туда же, куда и он, на завитки странной паутины, обволакивающей часть комнаты. Он поднял голову, пытаясь понять, обо что он ударился руками, но стоило отвести взгляд от странного видения, которое подвергло его в откровенный шок, как комната вновь погрузилась в полумрак и покой, без примеси сумасшедших иллюзий воспалившегося воображения.