— Нет, — Эллингтон повернулся и направился к своему бару, пожалуй, единственному месту, которое внушало ему покой и безмятежность, разумеется, из-за хранящегося там пагубного зелья, на который Джастин не мог даже смотреть, в силу плохих воспоминаний о своём недавнем пороке, который когда-то сыграл с ним злую шутку. — Ты ничего не получишь.
Это непоколебимое упрямство действовало на Джастина, точно удар хлыста, вызывая новый бурный прилив горя, отчаяния, сопротивления и страха. Вероятно, всё между ними могло бы обойтись мирно, если бы Алекс не взял на себя роль неприступной твердыни, возводя вокруг себя всё новые баррикады. В такие моменты как этот, он не воспринимал Джастина как личность в определённом времени и пространстве, так как под влиянием своей болезни едва мог осознавать себя самого, как что-то отвлечённое, самостоятельное.
— Там мой брат! — это, наверное, был последний аргумент, который Джастин имел, но, думая о том, что брата, возможно, уже нет, представляя, как он — единственный защитник своей маленькой и болезненной сестрёнки, доброй матери и непоколебимого отца, отсиживается в замке злейшего врага, предаётся разврату и греху, не в силах противостоять своим желаниям — ему становилось стыдно за себя и страшно за родных, которые оставались в Остине.
«От Хьюстона до Остина не больше двух суток пешим шагом… Возможно, они уже там и грабят мой город».
Мрачное воображение Джастина показывало ему вереницу бедствий, ожидающих его семью, и наиболее отчётливо — насилие, смерть от жажды, голода, пули, сабли или погребение заживо. Его затошнило, голова закружилась, и, пошатнувшись, он облокотился о спинку кресла; перед ним развёрзлась бездна, и он начал падать без конца в бездонное чёрное пространство. Это хуже, чем слезы, глубже, чем сожаление и боль горя; это та пропасть, откуда нет надежды выбраться; там нет ни луча света, ни звука человеческого голоса, ни прикосновения человеческой руки — только холод и темнота.
— Он в Луизиане, а не в Мэриленде, — Эллингтон по-прежнему отказывался понять чувства Джастина, и у того на глазах выступили слёзы отчаянья и обиды, словно бы перед ним было не что иное, как неодушевлённый, скрипучий механизм.
— Без разницы! — дрожащим от волнения голосом закричал Калверли, кидаясь вперёд, пытаясь устоять на ногах. — Это моя страна, и я должен знать, что происходит. Я имею на это право!
— Ты это вскоре узнаешь. Война близится к концу, и боюсь, финал тебя не слишком обрадует, — сдержанно и отстранённо сказал Эллингтон, наливая из новой бутылки виски в пустой стакан.
— И это всё, что ты хочешь мне сказать? — через минуту полного замешательства, вскинув вверх глаза, полные слёз и сверкающие гневом, спросил Джастин, уже понимая, что разговор закончен.
— Это всё, что ты должен знать, — Алекс сделал глоток и поморщился. — Я ухожу.
— Куда ты?
— Устрою твоему новоиспечённому дружку хорошую промывку мозгов, чтобы не трепался, — от его тихого, но жёсткого голоса мурашки расползались по коже.
— Он тут ни при чём! — Джастин кинулся за ним, перегораживая выход, с угрозой вскинув свой мощный кулак и со страшным негодованием воскликнув:
— Не смей его трогать!
— Отойди, Джастин, — грозно предупредил Эллингтон, в упор глядя на него ледяными глазами, и от этой пустоты у Джастина сжалось сердце.
У него была уйма причин полагать, что Алекс перенёс тяжёлый нервный срыв, но было не совсем ясно, почему он ни слова не сказал своему лечащему врачу. Ведь Тиммонз вчера вечером, заметив раздражение капитана, так и не смог узнать у него, что произошло, потому что тот выпроводил его вон из комнаты, послав в Вайдеронг на внеплановый осмотр солдат. И сейчас Джастин, в силу своего непонимания, не знал, к чему может привести этот срыв, но и отступать не собирался, понимая, что если он сейчас даст Эллингтону уйти в таком состоянии, то уже через четверть часа доктора Тиммонза не станет.
«Ты отнял у меня Дерека, отправив его со своим дружком Грантом на войну, теперь хочешь забрать у меня единственного человека, с кем я могу поговорить».
— Нет! — выпалил Джастин, но получил такой страшный удар в грудь, что зашатался и рухнул справа от двери, задыхаясь и хрипя. Лицо и шея посинели, он был оглушён ударом и почти терял сознание, когда услышал, сказанное с насмешливой улыбкой и издевательским тоном:
— Выпей. Может, станет легче.
Глава 13
I’ll pretend that I want you
For what is on the inside
But when I get inside,
I’ll just want to get out
I’m your first and last deposit
Through sickness and in hell
I’ll never promise you a garden
You’ll just water me down
I can’t believe that you are for real
But I don’t care as long as you’re mine
(Marilyn Manson — Slutgarden)
16 февраля 1863
Солдаты встречали его, как Мессию, толпясь в центральном дворе, высоко подбрасывали свои кепи в воздух и резвились, как школьники, снова и снова кричали «ура!» своему генералу. Казалось, что специально для приёма главнокомандующего в боевых действиях был объявлен перерыв, по крайней мере, Александр Эллингтон заявил, что к приезду отца он намерен остановить наступление на Ричмонд.
— Вы и так в наших руках, днём позже, днём раньше, но столица будет наша, — сказал Алекс ему этим утром, закрывая глаза, перебирая пальцами длинные тёмные волосы Джастина, и таким тоном, как будто то, что он говорил, было давным-давно решено между ними и не могло быть иначе.
Джастин, действительно, не мог не согласиться с ним, как бы прискорбно ему не было слышать о падении своей страны, но он всё же был и оставался старшим лейтенантом. Он был вынужден отдать должное прекрасной вражеской стратегии, понимая, что это окончательное поражение: столица пуста, люди спешно отступают к Атланте, последнему оплоту Конфедерации. Роберт Ли собрал последние силы разбитого Эскадрона и соединился с Каролинским пехотным полком. После чего они покинули Ричмонд и на поездах отправились в Данвилл — городок на границе Вирджинии и Северной Каролины, который тут же провозгласили «временной столицей» Конфедерации, хотя на самом деле все прекрасно понимали, что «новой» столицей является Атланта, куда люди бежали из всех соседних штатов, пылающих огнём войны.
Роберт Ли сумел в обстановке хаоса и всеобщей паники приостановить натиск северян и вырваться, во главе сорока тысяч человек, в район местечка Амелиа, оставив в Данвилле небольшой отряд для защиты города, в случае нападения войск Александра Эллингтона. Там мятежники остановились, ожидая прибытия из Данвилла рационов, но пехотные войска майора Эрика Гранта, воспользовавшись этой задержкой, зашли южанам в тыл и перерезали железнодорожную колею и остальные пути отхода к Данвиллу; так вторая столица южан была сожжена, и теперь Атланта осталась один на один с войсками Союза.
Калверли ещё раз посмотрел в окно, где через открытые ворота на территорию сектора 67 въезжала блестящая свита командиров, одетых в парадные мундиры, в шляпах с плюмажем, во главе с Аланом Эллингтоном, приветственно поднявшим руку вверх.
Он испытывал противоречивые чувства, не находя выхода своей радости и злости: с одной стороны, он узнал от Эдгара, что Алан оставил Техас, встретив неожиданное сопротивление Оклахомской артиллерии, подоспевшей к Остину в последний момент наступления, когда столица Техаса уже готовилась принять верную смерть. Это значило, что семья Калверли в порядке и пока им ничего не угрожает, так как генерал Эллингтон отступил и вернулся в Вашингтон для подготовки нового плана. А с другой стороны была дикая злость на младшего Эллингтона, который в самые короткие сроки приблизился к Ричмонду и вынудил город капитулировать.
Джастин проникся мыслью, что не имеет никакого права испытывать к себе чувство уважения, так как сидит сложа руки, хотя, что делать он совершенно не знал. Только понимал, что поминутно, даже в момент самой сильнейшей желчи, постыдно осознавал в себе неспособность выразить всю накопившуюся злость, боясь вновь разозлить Эллингтона, агрессивные вспышки которого до сих пор не утихали. Под влиянием своего страха и молчаливого протеста он уже почти месяц сам на себя скрежетал зубами и страдал бессонницей, проводя над собой экзекуцию, зная, что ничто не способно прекратить его никому не слышное самобичевание. Александр всё меньше времени проводил рядом с ним, больше работая, чаще выезжая в город. Джастин страдал в одиночестве, неизменно пребывая в состоянии лёгкой или более жёсткой депрессии, которая обострялась в силу разных обстоятельств, глубоко переживал свою беспомощность и крушение всех надежд, свою неспособность взять в руки оружие и пойти воевать за свою столицу. Джастин, скрипя зубами, признавал превосходство северной армии — чего стоил один капитан — безумный полководец, по приказу которого выжгли половину Джорджии, всю Северную Каролину, Вирджинию, Индиану и Алабаму, а теперь он указывал своей рукой на оставшийся у Конфедерации пока невредимый город — Атланту.