Джастин готов был прирезать его за это, ведь в городе были старики, тяжело раненные солдаты, женщины, оставшиеся без своих мужей, которые не в состоянии были держать осаду войск Союза, и всё, на что они были способны — это пытаться выжить посреди пылающей Конфедерации. Александр привык двигать войсками с той же лёгкостью, с какой шахматист передвигает фигуры на шахматной доске, хотя и сам сознавался Джастину, что ненавидит любые игры, будь то логические или азартные, но часто любил повторять: «Я превратил всех генералов в простые пешки».
— А Атланта? — тихо осведомился Джастин, поворачиваясь. — Тебе же она не нужна, Алекс, она слаба и беспомощна. Отзови Эрика из Джорджии.
Эллингтон удивлённо уставился на него; на лице капитана не было и следа гадкой ухмылки, никакого высокомерия, словно его застали врасплох и он не успел вооружиться своим обычным выражением.
— Потому мы её и возьмём в считаные часы, это будет самая лёгкая и чистая победа.
Однако Джастин не услышал грубости в его голосе, никакой злости, просто он снова показал прежнюю бесчувственность, которая в последнее время стала преградой между ними.
— Александр, я тебя прошу, остановись… там тысячи невинных людей из всех Южно-Атлантических штатов, они же ни в чём не виноваты, там женщины и дети. Будь благоразумен, не делай этого! — Калверли ощущает себя так, словно его перенесли в мир чистых, оголённых эмоций: они гложут его, становятся всё более неуловимыми, вытесняют из сознания инстинкты.
Он понимает, что ему остаётся только взывать к основным, самым глубинным человеческим чувствам внутри Алекса, убеждая сделать обдуманный выбор. Его грубость и безразличие были невообразимы; Алекс, то ли в силу своей прогрессирующей болезни, то ли из-за каких-то личных убеждений, испытывал противоестественное, непреодолимое отвращение ко всякому человеческому горю.
— И там остатки вашего Эскадрона, — в глазах Эллингтона застыли злость и неудовлетворённость, а сам он побледнел от ярости, но голос его оставался пронзительно холодным и подчёркнуто отвлечённым.
— Мы проиграли, это конец. Они уже ничего вам не сделают. Если к концу недели ты займёшь нашу столицу, то сможешь объявить на международном конгрессе о конце гражданской войны.
«…и отпустить меня. Я хочу вернуться домой».
Казалось, Алекс смотрел на него откуда-то издалека, будто не слушая, совершенно не понимая всю боль, звучащую в его голосе, умышленно не глядя в каре-зелёные глаза, не замечая, как силы стремительно покидают его. Джастину захотелось вздохнуть, чтобы избавиться от мучительной боли в левой стороне груди, ему отчаянно нужно было вдохнуть, но воздух вокруг загустел, словно плавился, как марево над землёй в знойный день. Он едва сдержал себя, однако не помрачнел, не изменился в лице, но, стараясь не выдать охватившую его дрожь, сжал руки в кулаки, ожидая ответа.
— Нет, пока держится Джорджия, я не созову конгресс, даже если мои ребята будут свободно гулять по Ричмонду, — протянул Эллингтон решительным небывалым тоном, с полным сознанием того, что творит. — Не делай напрасных попыток.
— Это безумие, Алекс! Я умоляю тебя остановиться, ты же убьёшь невинных людей.
Джастин чувствовал тупую боль от осознания того, что он не в силах что-либо изменить, — это была слепая боль горести, какую ощущает раздавлённая улитка в саду, лишившись своего панциря, и этому моллюску остаётся только безысходность — высыхать под жёсткими лучами солнца. Именно чувство свершившейся беды всё острее и острее овладевало его сердцем, накрывало влажным одеялом рождающееся в душе состояние безысходности и беспомощности, слабости перед несокрушимой силой.
— И это должно меня остановить? — он насмешливо посмотрел на Джастина, скривив полные губы в едкой улыбке, и сложил руки на груди.
Калверли побледнел, у него похолодело в груди и в животе, а сердце забилось точно во всём теле сразу, и показалось, на миг, что он оглох от шума крови, бурлящей в жилах.
— Ты просто спятил, — злость туманила разум, боль тугим свинцовым комком собралась в горле, но он почти с наслаждением видел, как меркнет ненавистный оскал на лице капитана, и только через несколько быстрых секунд Калверли понял, что с ним что-то происходит, и резко кинулся к нему.
Эллингтон качнулся было вперёд, но в последний момент схватился за стул и отшатнулся обратно, в этот миг Джастин подхватил его под руки и облокотил спиной о стол, придерживая за плечи. Он побоялся разжать пальцы, но поспешил ослабить хватку, будто бы Алекс был столь хрупким, что мог развалиться на части под его руками.
— Алекс, что с тобой? — голова капитана безвольно упала на грудь, и он тихо простонал что-то неразборчивое, но от его болезненного голоса у Джастина подкосились ноги. — Ты пугаешь меня… Позвать Эдгара?
— Нет, не надо, — глухо произнёс тот в сложенные ладони, закрывая слезящиеся глаза и судорожно вдыхая носом воздух.
Джастин хотел было возразить, что помощь лечащего доктора необходима, так как сам он ни черта в этом не смыслил и порядком растерялся, одолеваемый своим испугом, но вдруг рука Эллингтона с неожиданной силой схватила его за предплечье:
— Останься.
Казалось, что его сломанное дыхание как будто проникало в Джастина, и тот поспешил словить его, приблизившись к низко наклонённому лицу.
— Алекс? О, чёрт, у тебя кровь идёт! — через пальцы просачивались маленькие багровые капли, скатываясь по кистям за рукава рубашки, и Джастин едва смог отвести окровавленные ладони от лица Эллингтона: словно все мышцы его тела разом одеревенели.
Леденящее светило холодного разума сейчас же зажглось в зелёных глазах, и Джастин увидел, как светлеет взор северянина, встретившись с его обеспокоенными глазами, как безумие медленно сползает и растворяется у них под ногами. Джастину казалось, что Алекс сидит на костях своего умирающего безумия, зная, что из праха вновь возродится болезнь, сейчас разжимающая когти. Столь же неожиданно, как и прежде, но, сбрасывая со своих плеч бледный саван эгоизма, Алекс вновь ощущал дрожь от горячего потока крови в своём ожившем теле, и Джастину до боли в пальцах захотелось обнять его.
— У тебя кровь идёт носом, — повторил лейтенант, дотронувшись до красной дорожки, проложившей свой путь вдоль губ Алекса.
Джастин знает, на каком-то интуитивном уровне, что он — единственная опора Алекса, и стоит ему отступить сейчас — Эллингтон упадёт, и вряд ли он сможет подняться снова. Поэтому, обнимая его за пояс, притягивает к себе так близко, что запах пота и каких-то трав, которыми вечно поит его Тиммонз, становится почти неразличимым; вместо этого давно привычного и почти полюбившегося запаха Джастин чувствует металлический привкус на своих губах, не сразу понимая, что касается лёгким поцелуем его подбородка. Калверли глубоко презирал и вместе с тем обожал этого человека; какая-то тайная сила толкала его к нему постоянно, каждый день, какой-то гибельный порок заставлял искать глазами фигуру капитана, чтобы хотя бы мельком увидеть то совершенство, которое таит в себе столько смертельных изъянов. По его глазам Калверли видел, что тот Александр, которого он узнал при их первой встрече, который истязал его в сыром подвале, который изнасиловал его тело и надругался над его душой, — покидал того Алекса, чьё присутствие было так же привычно, как северный ветер за окном.
Было ощущение, что вместе с кровью он не только теряет силы, но облегчает преисполненное злобной горечи сердце.
Зелёные глаза сверкают, как маяки над пучиной, почти не освещая тёмные просторы, но убеждая в существовании опасных скал, на которых они воздвигнуты. В них плещется нечто смутное и зыбкое; бурное море, полное обломков кораблекрушения, где изредка тёмно-зелёные волны, накатывая на берег, показывают Джастину что-то, о чём он, казалось, уже забыл за эти несколько недель полного отчуждения между ними: нежность, привязанность, вину и… страх.