Калверли видел, что зубы у него были крепко стиснуты, и он не мог говорить; Эллингтон терзался самой ужасной мукой, какую только можно испытать, самой нестерпимой болью.
Он закинул голову вверх, втянул кровь носом, старясь её остановить. В следующее же мгновение Алекс судорожно хватается за Джастина, и тот чувствует, как его пронизывает смертельный холод, в изумлении глядя, как Алекс бьётся в судорогах и оседает на пол. Калверли поспешил подхватить его, и первое, что пришло в голову, это — отнести почти бессознательное тело на кровать.
— Алекс, ты меня слышишь? — Джастин с предельной осторожностью уложил светловолосую голову на подушки и склонился, слушая каждый вдох, сопровождаемый влажным хрипом.
Казалось, он придёт в отчаяние, если потеряет хотя бы одно лёгкое дыхание; тем временем его руки шарили по шее Алекса, нащупывая пульс. Подступающая паника грозила уничтожить его сознание и самоконтроль, стоило ему только ошибочно предположить, что Алекс перестал дышать, но, услышав новый хрип, вырывающийся из его рта, он ощущал горячий поток облегчения на своих щеках.
— Здесь… — вкладывая в слово последние силы, прошептал Эллингтон, вытянув руку по направлению к тумбочке у кровати.
Джастин дёрнул ручку, вырвав из тумбочки полку, из которой по полу разлетелись какие-то бумаги, печатка и связка ключей, но главное — из неё выпал маленький пузырёк, который тотчас оказался у него в руках. Там было немного порошка, и Джастин, не думая о том, что это, и как принимать препарат, вытряхнул почти всё на дрожащую ладонь, а затем схватил графин с водой.
— Ну, давай же, Алекс… прошу, выпей это, — бормотал он, прижимая стакан с лекарством к его губам, но тот уже был на грани обморока, и его голова мирно повернулась на бок.
— Алекс, твою мать! — Джастин несильно, но настойчиво встряхивает его за плечи и, только когда тяжёлые веки поднимаются, открывая мутные глаза, понимает, что Александр проглотил лекарство, и, протяжно застонав, сокрушённо ложится рядом с ним, обнимая одной рукой за шею, а второй нервно поглаживая светлые мокрые волосы.
***
— А вообще, когда такое было последний раз? — Джастин чувствовал себя не лучше мертвеца, разве что, вопреки естественным законам, — тёплым, а в остальном ему было смертельно плохо.
Лишь одно не давало унынию и обречённости полностью завладеть всем его существом — взгляд, кинутый на капитана, который уже вовсю метался по замку, опять носился с распоряжениями и всеми силами прятался от отца. Он был жив, хотя и не особо здоров, но всё же, поднявшись через восемь часов с кровати — резко переменился, и Джастин понял, что таким болезненным способом его тело выворачивало из себя корень безумия, что пугало ещё больше; было совершенно ясно, что Алекс борется с собой ради Джастина, и это была самая худшая рана, которую оставил ему капитан, и именно поэтому он сейчас выпытывал у Тиммонза ответ.
— Давно. Года два назад, может три, у меня записано дома в его карте, — сказал Эдгар, махнув какому-то солдату, проходившему мимо их стола и, удостоверившись, что все вокруг заняты своими делами, перегнулся через столешницу и зашипел:
— Кто просил тебя давать ему опиоид⁹, Господи, да ещё и тройную дозу? Что ты себе думал, Джастин? Мне пришлось его откачивать теином¹⁰, кретин! Ты хоть представляешь себе, что чуть было не произошло по твоей вине? — внезапно спокойствие покинуло доктора, и он закончил фразу с таким отвращением, что лицо его перекосилось и стало злым.
— Честно говоря, я вообще ни черта не понимаю, объясни нормальным английским языком! — Джастин, не намеренный терпеть подобный унизительный тон в свой адрес, быстро распалился и с юношеской непосредственностью добавил:
— А что мне ещё оставалось делать?
— Позвать меня! А вместо этого ты чуть его не угробил.
— А нахрена ты это ему прописал? — Калверли никогда не умел сдерживать порывы сердца, а выпитое горячее вино играло в его крови; то была одна из тех минут опьянения, когда всё, что видишь, всё, что слышишь, говорит о преследующей боли и напоминает о пережитом страхе, когда дыхание Алекса в любой миг могло оборваться.
— Ты что, думаешь, что твои порошки помогут ему? Правда, что ли? Это бред, Эдгар.
— Может быть, ты можешь помочь ему? Нет? Тогда, будь добр, не учи меня, как работать, — изо рта Эдгара вырывается, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук, и Джастин резко осёкся, почувствовав эту злость, при этом сам едва сдерживаясь от желания ударить или оскорбить его — такого рода неистовые поступки всегда бесполезны и глупы, если речь идёт о друзьях, а Джастин считал Тиммонза другом, хотя и очень своеобразным, но единственным.
— Сколько там лет ты его лечишь, напомни? — возразил Калверли, чувствуя где-то внутри знакомое кипение, и этот внезапный прилив заставил его яростно выпалить:
— Я думаю, что ты исчерпал свой запас средств, так что осуждать меня — ты не имеешь права.
— Feci, quod potui, faciant meliora potentes¹¹, — откинувшись на спинку стула, фамильярно сказал Эдгар, взмахнув руками, будто испытав упоительное расслабление; кажется, врачу надоело спорить, и он вновь обрёл привычное спокойствие и самообладание.
— Сделаю, уж будь уверен, — Джастин отодвинул опустевшую тарелку и раздражённо оглядел малый обеденный зал, где кроме прислуги, ушедшей на обеденный перерыв, было несколько сотен солдат, прибывших из Луизианы: эти парни, возомнившие себя героями, без устали крутились вокруг служанок, и довольно часто бывало, что их наглость переходила все границы.
Джастина они откровенно бесили, а в силу своего идиотского, совсем не геройского поведения, они напоминали изрядно потрёпанных индюков с контуженными мозгами. Эти парни превратили себя в героев нецензурных песенок и шуток, которые будут рассказывать девушки-служанки своим подругам вечером в субботу, когда отправятся в город проводить свои выходные. Калверли ухмыльнулся, наблюдая за тем, как женщина средних лет ударила тряпкой распустившегося юнца, протянувшего руки к её чёрным кудрям.
— Эти дамочки могут за себя постоять, да? — словно прочитав его мысли, сказал Эдгар, и Джастин заставил себя поверить, что между ними всё порешалось, и злость медленно начала уползать туда, откуда и появилась.
Несколько дней Джастин практически не виделся с Алексом, так как в гарнизоне царила поистине праздничная атмосфера, больше похожая на массовую сцену в пьесе, проходившую под аккомпанемент артиллерийского салюта. Прибывших вместе с Аланом Эллингтоном солдат было слишком много, и их пришлось разместить в недостроенных казармах у реки Дорапон и приостановить строительство железной дороги, чтобы не тревожить покой отважных сопляков, которые вернулись после полутора лет изнурительной войны в Луизиане. Калверли мечтал придушить их всех голыми руками, вырвать вместе с позвоночником чистосердечный ответ, надеясь, что хотя бы один из этих тварей скажет, что случилось с луизианским пехотным полком, где служил его брат. Несколько раз Джастин пытался выяснить это у самого капитана, но Алекс по-прежнему отказывался говорить на эту тему, а Тиммонз клялся всеми богами, что ничего не знает, и это всё больше напоминало Джастину цирк, где он мотается из угла в угол, будто цирковой зверёк, над которым все посмеиваются.
Эллингтона постоянно окружала большая толпа, которая позволяла себе самые нелепые демонстрации преданности, и Александр терпеливо слушал их льстивые речи, пока они не начинали восхвалять его дерзновенную смелость, после чего он, обычно, быстро исчезал из поля зрения веселящейся толпы солдат и офицеров. Они воспринимали его высшим существом, и Эллингтон, следуя своей репутации, склонен был проявлять захватнические инстинкты в своих стремлениях и в убеждениях, по поводу того, чего он может достичь; он становился всё более открыто высокомерным, нездорово амбициозным, агрессивным и требовательным. Он излучал самодовольство, внушаемое ему другими, он всё больше пренебрегал людьми, трепещущими в восхищении и слепой покорности перед ним.
И только Джастин видел, как на самом деле тяготит Эллингтона общество отца и сколько сил он тратит на подсчитывание расходов за содержание отцовских солдат. После его припадка они виделись всего дважды за три дня, и вот сейчас в малую столовую зашёл Алекс собственной персоной, заставив своим появлением всех остолбенеть.