Прислуга склонила головы, а солдаты встали «смирно», увидев капитана гарнизона. За Александром в столовую зашёл генерал Эллингтон, в сопровождении двоих своих помощников.
— И ты утверждаешь, что здесь не нужен ремонт? — недовольно оглядев помещение, спросил статный немолодой офицер, скептически переведя взгляд на посеревшие от сырости стены.
— Я уже сказал — нет, — у Алекса нет ни капли негодования, он спокоен, как всегда бывает при общении с отцом, присутствие которого действовало на него подавляюще.
Генерал Алан Эллингтон — невысокий, жилистый мужчина с грубой, бледной кожей — такую у Джастина в Техасе называли «северной».
Пронизывающий взгляд серо-стальных глаз из-под тёмных бровей скользил по неподвижным солдатам и служанкам, сально оглядывая девушек, жавшихся к стене под этим оценивающим прищуром. Широкий нос, худые щёки, едва приметный шрам над верхней губой, почти седые волосы, высокий лоб, глубоко прорезанный вертикальными морщинами; внешность этих двоих никогда бы не выдала в них кровных родственников, а единственное сходство крылось в тяжести их глаз, одинаково властных и жестоких.
— Я доверил тебе центральный гарнизон — и вот что я вижу через два года? Недостроенная железная дорога, которая нам крайне необходима, сотни больных солдат, на которых приходится всего два врача, заброшенный склад и огромное количество гниющих трупов во дворе.
Генерал смерил ещё одним взглядом людей в малой столовой, и неожиданно его глаза впились в Джастина, который в этот момент внимательно смотрел на Александра, выстраивая в своей голове предположения о его самочувствии, о котором он не успел осведомиться у него лично. Он слишком поздно почувствовал на себе взгляд Алана, так как был слишком увлечён капитаном, хмуро взирающим на отцовских помощников, делающих записи в своих отчётах: скорее всего, кто-то вскоре получит выговор за халатность. Калверли резко встретил серый взгляд, всем своим видом демонстрируя презрение и безразличие к персоне генерала. В действительности же, Джастин ещё три месяца назад почувствовал бы себя на грани обморока, увидев эти глаза, но, живя с Алексом, в которого периодически вселялся бес, он привык ко всему, и воспринял немую угрозу Эллингтона-старшего с полной готовностью.
— Ты доверил мне обгоревшие, полузасыпанные землёй каменные развалины посреди открытого поля, заросшего плющом, — надменно заявил Алекс, вынуждая отца оторваться от Джастина, разом побледнев, проследив за тем, куда смотрит генерал. — То, что сделал я за два года с этим местом не идёт ни в какое сравнение с тем, что я добыл тебе твою сраную победу за два месяца. Я надеюсь, ты доволен хотя бы этим?
— Не будь такой самовлюблённой скотиной, — холодно ответил Алан, и вокруг его глаз проявилась чернота, глубокие морщины на лбу сложились, хмуря брови. — Или тебя заразил этим дикарским поведением твой дорогой гость?
Джастин не мог описать своё изумление и странную скованность, появившуюся в теле, когда до его слуха донёсся громкий голос генерала.
Между собеседниками возникла неловкость; какое-то неуловимое беспокойство и злость зависла между отцом и сыном, грозясь разразиться настоящим скандалом. Зелёные глаза швыряли молнии во все стороны. Он явно не ожидал, что отец узнает о южном лейтенанте, которого, по всем правилам, Эллингтон-младший должен был бы отправить после пыток на тот свет. Вместо этого вражеский офицер сейчас был жив и здоров, сидя за обеденным столом вместе с главным врачом гарнизона и имея при себе письменный документ о неприкосновенности.
Отрицать, не признавать или игнорировать этот факт было бессмысленно, но капитан не спешил продолжать разговор в столь людном месте, о чём прямо заявил Алану. Джастин опустил голову и угрюмо посмотрел на свои исполосованные шрамами руки, думая, что всё случившееся — скорее всего, предупреждающий знак, который говорит им обоим о неминуемой опасности, исходившей от генерала, который имел все права довершить начатое и покончить с Джастином, как он и поступал со всеми южными бунтовщиками и мятежниками. Конечно, он очень сомневался, что Алекс так просто отдаст его на растерзание своему отцу, поэтому охватившая его тогда паника — нечто бессмысленно хаотическое, встревожившее, в первую очередь, своей неординарностью, — после оказалась глупым испугом и не больше. Он почти выровнял дыхание и успокоился, когда вдруг заметил, что капитан указывает приглашающим жестом на смежную комнату с выходом на веранду, и Алан медленной, вальяжной походкой идёт за сыном.
— Кстати, почему ты так одет, Александр? — спросил он, поравнявшись с капитаном.
Слова он произносит особенно громко и веско, точно подчёркивая их, и бросает многозначительный взгляд в сторону распоясавшегося сына.
— А разве что-то не так? — ехидничает в ответ Алекс с некоторой ноткой раздражённой озлобленности, не глядя на отца.
Генерал раздражённо закатывает глаза, видимо, взбесившись полученным ответом с очередной колкостью: возникало впечатление, что Алекс глубоко ненавидит идущего рядом человека и всеми силами старается словесно окрасить свои эмоции, явно и показательно выражая своё пренебрежительное неуважение к генералу.
— Где твой мундир? — разглаживая неаккуратные складки на рукавах своей тёмно-синей формы, спросил Алан. — Здесь праздник, а не бой. Почему ты не при параде?
— Мы празднуем не что иное, как бой, так зачем этот фарс, отец? — это было сказано уважительно, как и положено, но с прежней издевательской ноткой в голосе, после чего Алекс отступил в сторону, пропуская его вперёд, в комнату.
— Если своим дерзким поведением ты хочешь мне что-то доказать, то будь любезен, делай это в Ричмонде, — твёрдым тоном заявляет Алан, резко придвигаясь к сыну. — Почему ты остановил наступление, чёрт возьми?
— Из-за твоего приезда, конечно! — с наигранной почтительностью воскликнул Алекс, скривив губы в мерзкой ухмылке, которую Джастин всегда ненавидел, но на этот раз прекрасно понимал, что она более чем уместна: ему в крайней степени не нравился Алан Эллингтон — несмотря на то, что старший лейтенант Калверли, несомненно, отдавал должное стратегическому гению генерала, но ему, как южанину, виделась исключительно скользкая, злостная северная нечисть, которую от всей души хотелось пристрелить.
— Не ври мне, мальчик, я не играю в твои игры, — говорит генерал, заходя в комнату, а вслед за ним следует ухмыляющийся Алекс, но Джастин удивлённо замечает, как лихорадочно сверкают его глаза, как окаменевает его лицо под маской лицемерной учтивости, и понимает, что конец их разговора произойдёт уже наедине, в покоях капитана, там, где нет посторонних ушей, и это его настораживает.
— Эдгар, а что он хочет от него? — быстро повернувшись к поднявшемуся со стула врачу, спросил Джастин.
Тиммонз безразлично поднял свой портфель с медикаментами и педантично поправил воротник своего бежевого поношенного плаща.
— Он хочет, чтобы Алекс принял деньги на содержание гарнизона и укрепление западной границы вдоль…
— Ты меня не понял, — резко перебил его Калверли, так же поднимаясь на ноги. — Я говорю о Ричмонде. Почему Эллингтон остановил наступление на самом деле. Ведь не из-за приезда отца? Я же не тупой, видел, как они говорили об этом. Что происходит, объясни мне!
— Пойдём, выйдем, — Тиммонз кивком указал на выход во двор, и Калверли, всё равно собиравшийся навестить Майкла, согласился и последовал за доктором, на ходу застёгивая шинель.
Оказавшись во дворе, он окликнул Эдгара и выжидающе посмотрел на взлохмаченного мужчину, доставшего из портсигара сигарету. Джастину, в последнее время находившемуся в вечном напряжении, резко захотелось закурить, и он знаком показал это доктору, который, затянувшись, удивлённо посмотрел на конфедерата, до этого не проявляющего никакого желания к табаку.
Почувствовав запах сигарет и вдруг ощутив в лёгких жгучую, немилосердную потребность в никотине, Джастин вытащил из протянутого портсигара желанную сигарету, — это была какая-то чужая, посторонняя потребность, которая, словно когтями, впилась в его грудь, когда он, пустив по своим лёгким сигаретный дым, не удержался от довольной улыбки.