— Так что? — ещё раз спрашивает Калверли, выпуская дым изо рта.
— Это из-за тебя он оставил Ричмонд. За это ему может грозить суд по делу о предательстве Союза и должностном преступлении в условиях военного времени, а в итоге — расстрел. В лучшем случае — тюрьма. Пожизненно.
Сигарета выпала из ослабевших пальцев, и улыбка сползла с лица ошарашенного Джастина.
9. Опиоид — Общий термин, применяемый к алкалоидам из мака снотворного (Papaver somniferum), их синтетическим аналогам и соединениям, синтезируемым в организме, которые взаимодействуют с одними и теми же специфическими рецепторами в головном мозге, обладают способностью облегчать боль и вызывают ощущение благополучия (эйфорию). Опиумные алкалоиды и их синтетические аналоги в больших дозах вызывают также ступор, кому и угнетение дыхания.
10. Теин — Вещество, содержащееся в зёрнах кофе, листьях чая и т.п., применяемое в медицине как возбуждающее средство; кофеин.
11. Feci quod potui faciant meliora potentes — латинское крылатое выражение. Переводится как «Я сделал [всё], что смог, пусть те, кто смогут, сделают лучше».
***
Джастин не мог найти себе места от беспокойства: ему на миг показалось, что он вот-вот сойдёт с ума, если сейчас же не поговорит с Эллингтоном.
«Что он себе думает? Твою же мать… Алекс, ну почему ты такой безумец? Неужели тебе надоело жить, и ты решил сдохнуть из-за меня?»
Калверли казалось, что их ненормальная игра всё ещё продолжается, и ей не будет конца, будто бы он, собирая осколки давно разбитого зеркала, режет себе в кровь пальцы, но снова и снова упрямо вставляет их в опустевшую золотую, потемневшую от времени раму. Многие кусочки не подходят: они надломлены, они осыпаются, и на своё место встанет лишь тот, который нужен именно здесь, и мучительно долго, — психуя и не выдерживая напряжения и боли в изрезанных пальцах, — всё же, почти заканчивает с этим пазлом. Он подходит и видит собственное отражение, кусочек себя, столь же непохожего, как солнечный летний день на полнолунную зимнюю ночь. Смотрит, но постоянно что-то от него ускользает — какая-то мелочь, ещё не ставшая на место, ещё не полностью сформировавшаяся зеркальная поверхность безжалостно что-то скрывает в своих провалах. Что-то скрыто от него, спрятано, оно ускользает — и он бесится ещё сильнее, дрожащими руками зажигая одинокий подсвечник, укреплённый на ножках в форме звериных лап, яростно блеснувших железными когтями. Будто бы отражение покидает невидимые границы своего золотого обрамления и входит в пространство тёмной комнаты, двигаясь почти бесшумно, нетрезво натыкаясь на потухший камин, кресло, стол.
Джастин оглядывается, кинув на тумбочку коробок спичек, и смотрит на своё отражение, пошатываясь, проходящее по комнате мимо него. В голове вспыхивают картины из прошлого: сколько раз Джастин сам приходил в таком состоянии, согревшись алкоголем, после очередной ссоры с отцом. Как прекрасно он понимал, что чувствует Эллингтон, и в тот же миг он боялся ошибиться и в этом, считая своё отражение, слепо нашарившее в полумраке кровать, более сложным, полностью иным, чем он сам. Никогда ещё его ссора с отцом не угрожала жизням сотни тысяч людей и его собственной.
— Алекс, — Джастин решается подойти к безучастному капитану, который, сидя на кровати, стягивает через голову рубашку и бросает на пол, небрежно, отпихивая вещь в сторону. — Что он тебе сказал?
— Что и любой отец, — его взгляд походил на взгляд больного, затравленного волка, которому не выбраться из капкана, поставленного умелым охотником; он воет, жалуясь тёмному небу на своё несчастье. — Он разочарован во мне.
— Зачем тогда? — Джастин плохо помнит свои мысли в тот день, когда настоял на том, чтобы капитан оставил в покое Атланту; разве мог он подумать, что тот и впрямь пойдёт на подобный риск? Разве мог он представить, что его слабость и малодушие, неспособность принять с достоинством поражение выроют могилу Алексу? — Если ты знал, чем это обернётся? Для чего ты жертвуешь собой, кретин?
«Это моя вина. Если бы ты избавился от меня раньше, ничего бы этого не случилось».
— Для тебя, как ты не понимаешь?! — Джастин от неожиданности отскочил от кровати; в голову ворвался голос человека, который стоял в тупике, и звук его крика отскакивал от глухой каменной стены, разносясь безудержным эхом. — Я обрёл ясность ума. Только благодаря тебе эта мерзость покинула моё сознание и я чувствую себя, наконец, полностью в собственной власти, я могу управлять своим разумом. Но я не могу управлять своей душой, Джастин.
Алекс на миг запнулся, глотая воздух, распрямляя пальцы, терзающие смятые простыни, и теперь он говорит хрипло, надломленно, будто бы голос принадлежит серьёзно больному человеку:
— Ты просишь меня оставить Атланту? Я не могу заставить Эрика повернуть назад: я не генерал, я посредник Вашингтона, и он выполняет задание непосредственно Линкольна, не моё. Я в состоянии лишь отступить от Ричмонда, зная, что Грант не начнёт наступление на Атланту, пока держится сама столица. Ты доволен, я надеюсь?
Произнося это, он смотрит на южанина с жёсткой улыбкой, которая, вопреки всем его стараниям и ухищрениям, выдаёт усталость, слишком непосильную для него. Вся его жизнь состояла из сплошной опасности, быть беспечным он не мог даже во сне, и Джастин редко когда мог увидеть его поистине уставшим, хотя на его памяти было несколько таких моментов, но этой ночью он видел, что Алекс на пределе своих возможностей. — Без тебя не обошлось, разумеется. Ты, даже находясь в плену, умудряешься влиять на ход войны.
Дурацкое подёргивание рук, дрожь по телу, нервная судорога сводила пальцы ног — Джастин был в волнении, в тревоге, он уже сам не понимал, что с ним творится. Его гнал жестокий, жгучий страх, что он может потерять Алекса. Раскрывая своё сердце, он сам обвиняет себя ещё более жестоко, чем это сделал бы Эллингтон, сказав ему об этом.
— Мне уже плевать на войну, будь она проклята… — сказал он, резко кинувшись к Алексу, упав на колени перед кроватью и припав к сухой похолодевшей руке. — Мой брат пропал, судьба моей семьи мне так же неизвестна, и мне плевать на то, что творят наши генералы. Я лично засуну им их эполеты в задницы, — Джастин притих на секунду, крепко сжав руку Алекса, с трудом сдерживая слёзы, чтоб не показаться малодушным испуганным мальчишкой в ледяных глазах капитана. — Я просто не хочу, чтобы мои соотечественники умирали от твоих рук, я не хочу видеть в тебе убийцу!
— А кого ты, чёрт возьми, видишь перед собой? — вымолвил тот глухо; горькая, беспокойная улыбка, лишь на секунду появившаяся на его губах, застыла в уголках рта. В словах его звучала острая горечь, но не раскаяние. — Скажи мне!
Жёлтые отблески вырвали из полумрака комнаты зелёные искры северных глаз, подобно магниту притягивающих всё его внимание, все юношеские помыслы.
Джастин прислонился к его коленям и, опустив голову, словно шея была зажата в железных тисках, он до крови кусал губы, говоря о тех чувствах, которые овладевали им:
— Я вижу мужчину, чьё страдание не в состоянии предотвратить, и для меня это ужасная агония, смертельная рана. Я поразительно болезненно ощущаю, как прочно ты вошёл в мою жизнь, и что происходит со мной: ты разрываешь меня на части, ты заставляешь меня бороться, когда война уже проиграна, и я стою на пороге гибели. У меня нет никакой надежды, что я благополучно преодолею это ужасное время, и только ты моя опора в этом аду.
У него не было возможности заглянуть в себя, попытаться исследовать свои ощущения, поэтому всё сказанное было выплеснуто на эмоциональном, неподдельном уровне чувств. Джастин привстал на коленях, подавшись вперёд, к Алексу, который, по-прежнему неподвижно застывший на кровати, с изрядным трудом слушал слова юноши, сидящего у его ног.
— Поэтому, если ты окажешься в двух шагах от смерти по моей вине, то я без промедления вступлю с ней в бой и отвоюю тебя.
Эллингтон сидел безмолвный и неподвижный, с глазами, устремлёнными на одинокий огонёк свечи на столе, слушая с таким величайшим вниманием эти пламенные речи, будто бы от мыслей, вызванных этим признанием, его душа расставалась с телом, сгорая в неровном огне. Джастин положил руки ему на плечи и, слегка его расталкивая, тихо сказал:
— Я тебя не отдам никому.
Чувственность явственно отражалась на чётких чертах бледного лица, выражающего предельное удивление, прогнавшее с него злость, и никакого сходства между этими отрезками эмоций, ни единой общей черты с безумной яростью. Джастину казалось, что какой-то стальной обруч сжал ему горло, перехватил дыхание; сердце билось, как кулак о стену, и он ощутил такое страшное возбуждение, что должен был любым способом дать ему выход. После тяжкой борьбы с безумствующим капитаном усталость, наконец, была подавлена безудержной страстью, и когда это чувство побеждает человека, рассудок следует за ним, рыдая и предупреждая об опасности: «не делай глупостей».