Калверли понимал, что, по-хорошему, ему следовало бы уйти немедленно, исчезнуть, чтобы не губить своим влиянием Алекса, чтобы не прокручивать лезвие ножа в его спине, куда он воткнул оружие своей недавней глупостью. Но разве в этот момент он смог бы оторваться от этого лица, убрать руки, скользящие по светлым волосам, обводящие контуры скул и губ? Даже под дулом револьвера он не отпустил бы этого человека от себя, вкладывая в губы Александра всю свою поддержку и отчаянное дыхание, остановившееся в злосчастном водовороте страха за его жизнь. Пусть он сам будет на краю, пускай его жизнь станет камнем на шее: только бы в последний раз впитать в себя это лицо, стиснуть так, чтобы на белом остались тёмные следы пальцев, и говорить слова — обыкновенные, простые, но каждое нужно вырвать из себя с мясом:
— Алекс, пожалуйста, сделай так, чтобы они не получили тебя, — шептал Джастин, болезненно впиваясь ему в губы, ведомый его руками, отзывчиво стиснувшими плечи, прижимая сильнее, даря более глубокие ласки.
Но эти прикосновения были лишь мимолётными; единственным и главным объектом был рот, который Джастин осыпал вздохами, скользил по губам, прижимая ладони к щекам. С закрытыми глазами он видит то, что теперь происходит, — это не иллюзия и не видение, — Алекс и вправду рядом с ним, невредимый и живой, снова являющийся самим собой; они здесь, и всё это не сон, в котором они застыли. Этот мираж, который может прервать любая мелочь, даже простое движение век, больше не властвует над ними.
— У меня месяц, Джастин, — выдохнул Эллингтон, опрокидывая его на себя, ложась на кровати. — Мне дали ровно четыре недели, чтобы исправить все стратегические ошибки.
— А что потом? — изумлённо спросил Калверли, нависая над ним, опускаясь ниже, и, не дожидаясь ответа, который, скорее всего, окажется фатальным для них обоих, начинает целовать его грудь, поднимается выше, пройдясь губами по острому кадыку, отмечая, как сильно тот похудел за несколько недель их одиночной игры. На шее запульсировала, забилась в учащённом ритме голубая жилка, и Джастин быстро обвёл её чёткий контур языком, спустился к ключице, оставляя след из коротких отрывистых поцелуев, щекоча языком нежные углубления в основании шеи.
— Неважно, что потом, — говорит капитан, запустив пальцы в волосы и притягивая лицо Джастина к своему, с напором прижимаясь к его губам, и, раздвинув их, его язык погрузился в глубину рта.
Алекс нежно гладит его нёбо, то поглаживает щёки изнутри, то щекочет уздечку языка, то посасывает губы. Продолжая целовать, одной рукой поглаживает затылок, пропуская через пальцы жёсткие, слегка волнистые тёмные волосы. Млея от сладострастия, Джастин стонет ему в рот, и, теряя терпение, кладёт руки на поясницу Алексу, приподнявшемуся к нему навстречу, и одним резким движением переворачивает их, меняя местами, оказываясь придавленным к кровати его весом. Джастин никогда ещё не задумывался над тем, чтобы быть сверху, хотя одна только шальная мысль о том, чтобы овладеть Эллингтоном, способна была бы привести его к незамедлительной разрядке. Он не был уверен, что Алекс вообще когда-либо позволит ему это, и просить не собирался, так как, отдаваясь, он сам терялся на грани рассудка. Джастин горел, истлевал в том живительном пламени, которое сжигает всякую материальную грубость, отделяет душу от тела, вечной и сладчайшей связью. Как два стервятника, обезумевшие от мяса, до которого не могли добраться долгие недели утомительной жизни в пустыне, и, предавшись самым не воображаемым эксцессам, выплеснули, наконец, своё желание, добравшись друг до друга.
Калверли не замечает, когда его штаны оказываются отброшены в сторону, и на нём остаётся только тонкая рубашка, но она совершенно не мешает ни ему, ни Алексу, потому что жар, идущий от их кожи, словно ртуть, гоняющая кровь в жилах, обжигает неистово, даже через льняную ткань — Джастин не намерен терять время, торопясь ощутить себя поистине живым, поэтому, когда Алекс кладёт руку на внутреннюю сторону его бедра, он, постанывая, подаётся вверх. Эллингтон уже явно не способен ждать и, судорожными движениями освобождаясь от одежды, еле сдерживая бьющее в мозг и срывающее все тормоза возбуждение, берёт его, решая обойтись без подготовки.
Ему едва удалось протолкнуть головку члена в судорожно сжимающееся, не готовое к такому безжалостному напору отверстие ануса, как Джастин, коротко вскрикнув, привстаёт, опираясь ему на плечи. Оказавшись сидящим на его коленях, он начинает медленно опускаясь вниз, насаживаться на него, закусив губы, шире раздвигая ноги, пытаясь максимально расслабиться и помочь Алексу как можно более плавно протолкнуться через плотное кольцо мышц. Держа любовника за бёдра, Эллингтон помог ему сесть чуть глубже, направляя, но Джастин не успел впустить в себя орган на всю длину, остановившись через несколько секунд, тяжело глотая воздух пересохшим ртом, прикрыв глаза от саднящей боли, ожидал, когда она переродится во всепоглощающее удовольствие.
Принимая Алекса в себя, он уже давно не разделял эти два диаметрально противоположные состояния. Боль и наслаждение были неразрывно связаны между собой, как свет и тьма, сменяющие друг друга на небосклоне, но сталкиваясь, они порождали великолепную вспышку рассвета. И эта боль так же неразрывно связывала его с Алексом, как и наслаждение, даримое им. Пальцы Алекса успокаивающе поглаживали его взмокшую спину, перемещаясь на грудь и слегка задевая ногтями соски, даря такие острые ощущения, что он отвечал ему дрожью тела и тихими стонами-полувсхлипами.
Эллингтон прикоснулся губами к покрытому бисеринками пота лбу и легко положил его обратно на спину, погружаясь в него одним резким толчком, принёсшим неистовую боль, которая, заставив его забиться, словно рыба, насаженная на крючок, в попытке вывернуться, освободиться, вырвала из его горла тяжёлый стон, срывающийся на хрип. Джастин едва не лишился сознания от яркой болезненной вспышки, которая принесла с собой то ощущение заполненности, о котором он и мечтал, только заходили желваки на скулах, от напряжения сжатых зубов. Он прикусил губу и покрылся холодной испариной, когда вынудил себя толкнуться вперёд. Алекс остановился, оказавшись внутри, привыкая к тесноте его тела, но, почувствовав этот толчок, ответил ему в унисон, работая бёдрами, и в такт рывкам громко выдыхая.
Несмотря на пронизывающие Джастина болезненные толчки, его член так и находился в состоянии такой сильнейшей эрекции, что сперма, казалось, вот-вот вырвется оттуда без каких-либо дополнительных усилий со стороны любовника. Эллингтон гладил двумя ладонями гладкие бока, обводя выступающие кости таза, ласково прошёлся по тёмным завиткам, мазнул пальцами по налитой головке члена и задвигался, ускоряя темп, сильнее прижимая к постели мягкими толчками. Его рука с упоительным мастерством ласкала орган Джастина, и тот словно обезумел от необходимости кончить. Умелые, ритмичные движения Алекса заставляли его стонать от сладостной муки и сильнее толкаться в руку, одновременно глубже насаживаясь на поршнем двигающийся в его теле член, уже не разделяя ощущений, теряясь в них. Алекс был в нём, на нём, став неотъемлемой, необходимой его частью, и Джастин метался на подушках, торопя момент высшего сладострастия.
Рука стала работать чуть быстрее, сдавливая каменеющую плоть у основания, задевая поджавшиеся, готовые выстрелить семенем яички, проводя по всей длине и заканчивая поглаживанием головки большим пальцем. Смазка, обильно выступившая на вершине, облегчала скольжение, и Джастин не верил в то, что даже самый великий художник на свете смог бы придумать то, что чувствовал он этой ночью, а если бы и смог, то всё равно не сумел бы выразить это в красках. Об этом невозможно было говорить человеческими словами — язык был бесполезен. Единственное, что могло говорить правду — это тело.