Влага на головке его члена матово блестела в свете затухающей свечи, и Алекс кончиком пальца стер её; Джастин дёрнулся, ответив сладкой судорогой, и капитан улыбнулся, снова толкнувшись внутрь его тела.
Джастин задыхался, невыносимое возбуждение уже достигло своего апогея, выплёскиваясь, безудержным потоком вырываясь из него на пальцы и живот любовника, и было видно, что ничто иное в мире не могло бы доставить ему такого потрясающего наслаждения, заставляя его с ликующим криком облегчения биться будто в лихорадке, короткими спазмами, выдавливая из Алекса оргазм.
Эллингтон выскользнул из него ещё несколько секунд назад, но Джастин не заметил этого, находясь на пике возможных ощущений и полностью забывшись. Мир неожиданно застыл в гробовой тишине: они оказались наедине с ночью и безмолвными вещами, почти обнятые темнотой, подступающей через колебания одинокой свечи; эта бесконечная тишина расцветала объятиями двух мужчин, заснувших рядом друг с другом. Свеча медленно потухла.
***
19 февраля 1863
— Джастин, я думал, что с тобой что-то произошло, — сбивчиво бормотал Майкл себе под нос, всё не веря до конца свалившемуся на него счастью, непослушными руками запихивая большие куски белого хлеба себе в рот, продолжая что-то лепетать, пока Калверли знаком не велел ему замолчать и есть спокойно.
— Так это правда? — солдат неопределённо мотнул головой и попытался подняться, явно чувствуя себя ущербно рядом с работоспособным лейтенантом, но Джастин остановил его, положив руку на плечо, и посадил обратно на соломенный матрац. — Войне конец?
— Не совсем, — ответил он, незаметно кидая обречённый взгляд на его больную, кровоточащую руку. — Я только знаю, когда войска Союза войдут в нашу столицу, но поверь, к тому моменту меня уже не будет здесь. И тебя тоже. Я тебя вытащу, приятель. Только держись.
— Как тебе удалось это, Джей Ти? — от этого прозвища Калверли передёргивает, в голове встаёт облик Кристофера, давно погибшего, наверное, где-то под холмом Гвен, но он не подаёт виду и нервно улыбается. — Ты что-то выведал у Эллингтона?
— Да, — Джастин убирает опустевший свёрток из-под еды обратно в карман шинели. — Наступление возобновится в марте месяце.
Майклу хочется надеяться на то, что у его лейтенанта есть какой-то план, что Джастин уже готовит побег, узнав важную информацию у капитана, ценой своей гордости и чести, — ему необходим герой, чья храбрость затмила бы его страх и опустошённое сознание, внедрила бы волю к победе, вернула бы желание к жизни. Майкл видел в нём предводителя, словно бы у него на плечах по-прежнему сверкали эполеты, будто бы его «серый» лейтенант ещё мог поднять саблю, зажать во второй руке карабин и повести его за собой, вернуть домой через разорённые кровью горы и леса.
Джастин не хочет обманывать его ожидания, но как он может признаться соотечественнику в том, что он безнадёжно пропал на поле боя, пал к ногам своего врага, сложив оружие. Когда-то, в самом начале войны, Калверли обрёл себя в смертельном пылу своей первой битвы, когда после они с Кристофером напились до чертей, мало понимая, что стряслось и почему у одного перевязано плечо, а у другого перемотана голова. Во второй раз он познал настоящее упоение битвой, на третий — принял звание лейтенанта и проклял войну, наглотавшись праха своих погибших товарищей, под пушечными выстрелами ожиданий и амбиций.
На десятый раз он встретил сопротивление, которое не смог побороть, потеряв волю при виде зелёных глаз Эллингтона, смотрящих на него с огненной смесью ярости и ненависти.
Вереница же чёрных моментов, последовавших за этой последней схваткой, вынудила отказаться от любого насилия, от любого сопротивления, и очертя голову ринуться в безрассудство, впуская в себя новые чувства. Как он мог сказать Майклу, что променял южное тёплое солнце, красную зарю, красочные зелёные деревья, стоящие в стройном беспорядке тонких рядов, на ледяные продувающие ветра, сумеречное небо с серебряной россыпью бездушного металла, изжившие своё, могучие Вашингтонские леса, безразлично взирающие на унылый Север? Он не смог бы сказать другу, что его сердце зажато в раскалённых тисках дикого чувства, и от каждого неровного удара колючие шипы впиваются с непреодолимой силой, оставляя рубцы на несчастном органе.
Он не хотел терпеть больше никакой боли — Джастин пресытился ею; ему теперь хотелось остаться наедине со своими желаниями, отбросить любые войны на последнее место, отдавшись тому, что стало первоначально важным, жизненно необходимым. Этим смыслом стал Алекс, который этим утром легко поцеловал его и заявил с долей эгоистичной аррогантности, что он остаётся в замке, так как хочет провести побольше времени с Джастином и как можно меньше — с отцом. Калверли вышел из комнаты, буквально на полчаса, чтобы проведать друга, и совершенно интуитивно попросил у Эдгара его полевую аптечку, которая валялась без надобности на первом этаже, словно чувствуя, что Майклу понадобится его участие.
Джастин уже больше часа приводил Розенбаума в чувство. Тщательно промывал уродливые, уже поджившие рубцы на когда-то симпатичном юношеском лице Майкла, с содроганием обводя влажной тряпицей небрежно заштопанную, разорванную собаками щёку и часть распоротой кнутом нижней челюсти, где отсутствовал весь правый ряд нижних зубов — жуткая память о контрабандисте. Страшные следы этой войны. Отпаивал настойками Тиммонза, зашивая наиболее глубокие раны на теле, отрешённо прикидывая, что устроит ему Эллингтон за то, что он опоздал уже на тридцать минут к обеду.
— И как ты хочешь выбраться из Вайдеронга? — как только Джастин закончил шов и натянул нить, при этом вворачивая края, после чего убрал руки, Майкл облокотился о стену казармы, укрываясь только что полученным пледом, наслаждаясь его скудным теплом.
Его руки, от плеч и до кончиков пальцев, покрывали порезы, струпья и синяки, и Джастин достал из Эдгаровой сумки несколько мазей, которыми когда-то доктор залечивал его раны, когда он мучился в лихорадке, измотанный после пыток капитана и работы на каторге. Он не разбирался, где какая дрянь, но легко отличил по запаху ту, что надо.
— Пока не знаю… Но я думаю над этим. Не беспокойся. Скоро всё закончится, — говорил Джастин, внимательно слушая, как стонет солдат, когда он ощупывает пальцами его рёбра, руки и колени, пытаясь выявить очаг боли.
— Долбаные твари… — зло прошипел Майкл, когда тот закончил его осматривать. — Напали на меня ночью, выволокли на улицу и начали глумиться и избивать: типа, я со своим дружком виноват в смерти их сержанта, который для них как отец был. Этот старый пират мог, разве что, только корову на свой хер натянуть. Я им так и сказал, что они тупоголовые выблюдки, и их мамаши были такими же парнокопытными. Они кинули меня собакам.
— Ты никогда не следил за своим языком, — Джастин подозревал, что янки отрываются на Майкле после смерти контрабандиста, потому что вопреки расхожему мнению о том, что палача все глубоко и задушевно ненавидели, на самом деле были и такие, кто действительно был с сержантом близок и сейчас не упускал возможности расплатиться, когда Майкл остался совершенно один в лагере.
— Я попробую что-нибудь придумать, может, капитан согласится переправить тебя на работу в замок, — не совсем веря в собственные слова, сказал Калверли, глядя как коричневая, будто промасленное тиковое дерево, кожа солдата пропускает через свой тёмный цвет нездоровую белизну: он терял кровь, и Джастин не знал, как помочь ему. — Там нужны слуги.
— Мы теперь служим им, Джей? До чего мы докатились? — в тихом голосе Майкла слышался лёгкий упрёк, он явно понимал, что лейтенант всеми силами пытается спасти его жизнь и вытащить из сектора 67, видя, как эта работа его убивает, и он не мог не выразить свою благодарность, однако, уже прощаясь, вдруг спросил, делая глоток чистой воды, принесённой ему:
— Почему мы не можем сбежать прямо сейчас? Чего мы выжидаем? Скажи мне, что ты задумал?
— Ничего, пока, — отмахнулся Джастин, ощущая мерзкую горечь лжи во рту, проявляя признаки напускной апатии и, не веря самому себе, неуловимо и бегло думая о каких-то грядущих переменах в состоянии друга. — Ты очень слаб и не осилишь переход по лесу. Я приду завтра, если удастся.
— До завтра у меня сгниёт рука, — Майкл начал шевелиться, и на застывшем, как маска, лице, стало проглядывать живое выражение, характерное для человека, которым овладевает обшарпанный старый страх снова оказаться брошенным. — Тебе не понадобится полудохлый однорукий каторжник, для того чтобы уйти отсюда.