— У тебя на месте обе руки, кретин, но явно нет мозгов. Бред несёшь. Ты поправишься, — Джастин вздохнул и принялся лихорадочно искать любые зацепки, любые крохи надежды внутри себя, чтобы убедить в этом Розенбаума, но, видя его состояние и умея мыслить хладнокровно и рассудительно, не решался признаться, даже себе, что тот, скорее всего, уже страдает заражением крови и действительно заживо сгниёт к концу недели.
«Нужен Эдгар, он поможет, точно. Я не хочу потерять ещё одного друга. Ты выживешь, и мы с тобой вернёмся домой, Майкл, и я покажу тебе свою плантацию, свой дом и семью, мы скрутим лучшие сигары, откроем лучший ликёр и вспомним об этом кошмаре с горькой усмешкой».
Джастин знал, что Тиммонз свернёт ему шею за это, но он не мог оставить Майкла сейчас в таком состоянии, иначе парень совершенно расклеится, поэтому Калверли достал из переднего кармана аптечки один из многочисленных письменных ордеров, принадлежащих Эдгару. На правах полевого хирурга и лечащего врача капитана центрального гарнизона, он сам получал возможность свободного передвижения без предъявления документов, подтверждающих личность, которые в такое время требовали на каждом углу.
Волна иммигрантов прибыла в Нью-Йорк и в Вашингтон ещё около двадцати лет назад из Ирландии, во время голода, и до сих пор бесправные ирландцы, наравне с почти отстрелянными племенами индейцев, могли жить и работать на Севере лишь за счёт подобных карточек, которые подтверждали законность их пребывания в больших городах. Каждый человек, называемый «вольноотпущенным», имеющий такой пропуск, закреплялся за определённым «хозяином», предоставляющем ему юридическую защиту, как уполномоченное лицо. Это было единственным способом для существования иностранцев на Севере. Ирландцев было очень много: они продолжали тысячами прибывать на кораблях, неся со своей родины странные болезни; и если южанам было почти плевать на эту «зелёную волну», накрывшую Америку, то командование Союза поступило разумно, открыв для них порты, из-за особенной заинтересованности в дешёвой рабочей силе и в новобранцах для армии. Джастин знал, что на Алекса работало не менее трёх сотен ирландцев. В Вашингтоне — его чумные крысы-доносчики, как он их называл, а в армию капитан призвал около двенадцати тысяч своих подчинённых — тех, кто продался ему за эту жёлтую карточку, которую Калверли задумчиво прокручивал в руках, в который раз рассматривая тёмно-зелёный оттиск печатки Алекса. Пропуск в жизнь.
— Если что-то случится, или почувствуешь себя слишком плохо, подойти к главному двору и передай это через забор какому-нибудь дневальному, — Калверли ещё два дня назад слышал, как Эдгар обращается к капитану с просьбой написать несколько ординарных разрешений на полуторачасовой выход из сектора 67, который выдавался чаще всего дежурным врачам, вроде помощников Эдгара, и некоторым рядовым-янки, привозящим с рынка продукты. Джастин тем утром даже подумать не мог, что ему пригодится эта вещь. — С этим ты сможешь выйти и попросить встречи со старшим капралом, помощником Эллингтона. Он проводит тебя к нему в замок, и там я тебя встречу.
С этим пропуском было невозможно сбежать в город, так как по дате, стоявшей на нём, сразу стало бы понятно, что он беглый военнопленный. Срок действия карты — полтора часа, а до Вашингтона долгие сутки пути, и в городе Майкла ждала виселица, если бы он даже предпринял такую попытку, что в его состоянии было маловероятно. Джастин отдал сложенную карточку, в глубине души надеясь не получить от капрала внезапную весть о прибытии «вольноотпущенного» с просьбой об аудиенции у Александра.
«Может быть, всё обойдётся?»
Последнее время Джастин видел тень улучшения в отношениях Алекса к окружающим, — отступившая болезнь сделала мужчину более мягким и чувственным. Последнее время его насмешки не так язвительны, и Эдгар заходит к ним всё чаще, а Эллингтон уже спокойно принимал и долго говорил с ним, без эксцессов и яростных вспышек.
Не застав за обеденным столом Алекса, Тиммонза он тоже не нашёл в большой гостиной и решил подняться в комнаты капитана, но услышал голос Алана Эллингтона, приближающегося к нему по коридору и бурно дискутирующего с какими-то людьми, идущими рядом, однако в упор не замечающего Джастина, который поспешил свернуть в первый же коридор, чем усложнил свой путь наверх, блуждая тёмными, заваленными хламом коридорами, куда ещё не добрались реставраторы. Он отчаянно избегал любой встречи с генералом, не зная, как себя вести с человеком, которого по всем соображениям он должен был бы убить при первой же возможности. Их было предостаточно, ведь живя под одной крышей было бы крайне сложно не найти подходящий момент, чтобы перерезать горло или отсечь голову клинком его же сына. Понимание того, что этот человек не только полководец, который за полтора года кромешного ада войны, возможно, лишил жизни его родного брата в Луизиане, но ещё и отец Алекса, хотя и очень смутно напоминающий любящего родителя, останавливало Джастина. Он не мог себе позволить совершить желаемое без осквернения своей совести. Было бы равносильно прирезать Алекса во сне, пока тот ничего не подозревает, и, сжав кулаки, он просто игнорировал присутствие в замке ещё одного командующего вражеской армией, чтобы лишний раз не искушать себя и не смотреть на саблю капитана, мечтая окрасить её красным.
Джастин приблизился к комнате, отряхивая с кожаного жилета пыль, уже слыша доносящийся из-за двери голос Алекса. Тот громко орал на Эдгара, чьи робкие возгласы утопали в потоке неразборчивых ругательств. Калверли уже потянулся к ручке двери, как вдруг смутное осознание того, что этот спор направлен не на посторонних слушателей и при его появлении обязательно прекратится, заставило его притормозить.
— …он просто в бешенстве. Что будет дальше, знаешь? — звучал голос Эдгара, который явно был зол больше, чем когда-либо. — А я знаю: он упечёт тебя за решётку, а Джастина отправит болтаться на верёвке с петлёй на шее.
— Достали твои нравоучения, — с неизмеримой насмешкой ответил Эллингтон, и Джастин плотнее прижался к двери, чтобы не упустить ни одного слова. — Я не могу понять, с каких пор у меня появился второй отец, столь же нудный и скотский, как и первый.
— Алекс, я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло из-за… — доктор резко оборвал себя; его хриплый голос источал изумление и законное негодование по поводу происходящего, однако ему не хватило то ли смелости, то ли упрямства, чтобы закончить полностью обоснованную фразу, и Эллингтон сделал это за него, медленно произнеся:
— Из-за Джастина.
Калверли показалось, что по его ушам полоснули ножом, так как удовольствие слушать о себе чистейшую правду было весьма сомнительным; великой и недостижимой была нарастающая в нём тоска. Джастин слушает и смотрит прямо перед собой полным трагического осознания взглядом, сверля глазами дверь так, что ей впору было уже загореться.
— Он опасен, — снова вступает в спор Эдгар, и эта фраза продолжает ту же тактику, приправляя всё чувством вины, упрятанным в душе Джастина. — Он подставит тебя, может не специально, а может, после вашей очередной ссоры, и вполне осознанно, но рано или поздно это случится.
— Ты не доверяешь ему или мне? — серьёзно и непреклонно огрызнулся Алекс. — Я в нём уверен больше чем в ком-либо другом, и мне плевать, что об этом думаешь ты и генерал Эллингтон.
Калверли слушал исполненный благородства, но сухой и твёрдый, как пемза, голос Алекса, и страх его был облечён в надёжный непробиваемый панцирь: Джастин ощущал, что он, обычный мальчишка, рано попавший на сцену величественного безумства и света лицемерия, вдруг обрёл своего защитника и соратника в облике бывшего злейшего врага. Не надо было искать его ни в чём, не надо было требовать его от чего бы то ни было — ни у богов, ни у земли. Он был под защитой пылкого нрава, сабли и револьвера Алекса. Страсть Джастина к этому мужчине доходила до исступления, и это налагало на всю его жизнь какой-то мрачный, меланхолический отпечаток, в то же время придавая уверенности в том, что Алекс безрассудно, яро, как в гуще сражения, будет бороться не только за себя самого, но и за Джастина.
Повсюду, от горных вершин Эвереста и до неизведанных глубин Марианской впадины, жизнь боится смерти — так же сам Джастин боялся потерять не только свою жизнь, но и утащить с собой на дно Алекса, который пойдёт на его защиту, рискуя собой. Тот уже стал на этот путь и, судя с его слов, отступать был не намерен. Джастин едва сдержал тяжёлый вздох: даже птицы не могут подниматься слишком высоко в небо, — на большой высоте им не хватает воздуха, — и он боялся, как бы они с Алексом не упали наземь замертво, задохнувшись в облачном мороке.