— А в марте, что ты будешь делать, когда за тобой придут? — опять спросил Эдгар. — Доказывать им, что Джастин вовсе не офицер, а «серый» рядовой, которого ты трахаешь периодически? Ты знаешь, что делают с мужеложцами и предателями Союза?
— Если я захочу исчезнуть, то Союз меня никогда не найдёт, даже во сне. Это никому не под силу, — уверенности Эллингтону было не занимать, но что-то замкнуто-отвратительное, мелко проскальзывающее в его словах, вынудило обоих мужчин в комнате умолкнуть.
Калверли подумал, что недослышал чего-то, и тут вновь начинает звучать скорбный голос Тиммонза:
— Алекс, я не хочу смотреть, как тебя лишают жизни. Джастин отличный парень, и я был бы только рад помочь ему, но идёт война, и как бы ты не старался остановить её ход — он неумолим, и я не хочу рисковать собой ради твоей глупой затеи, — энергично заговорил Эдгар, с искренним сожалением, но непреклонно и упрямо, озвучивая полностью сформированное и обдуманное решение. — Я уезжаю из Вашингтона. Подпиши мне разрешение на выезд.
— Встречное условие, — говорит Эллингтон, и Джастин смутно различает скрип половиц под шагами одного из мужчин, который направляется к двери, и когда голос капитана приблизился к нему за стеной, затаил дыхание, замер. — Выпиши мне рецепт на год вперёд, раз уж ты решил сбежать.
— Алекс, это же незаконно! — восклицает Тиммонз в полном исступлении. — Все алкалоиды опия слишком опасны и дороги для вольного распространения в частных рядах, меня могут лишить лицензии…
— А кто тебе её вернул, когда ты попался? — раздражённо шипит офицер. — Если я сейчас разорву эту бумажку на части, то ты опять станешь контрабандистом, перекупщиком, промышляющим на чёрном рынке, а дальше тебе прямая дорога в тюрьму. Поэтому не разыгрывай святость передо мной.
— Хорошо, Александр, — шантаж подействовал, и врач с раздражением согласился, — я всё устрою, только…
Голоса обрываются, когда в коридоре нижнего этажа раздаются чьи-то тяжёлые шаги, и Калверли от неожиданности дёргается, зацепившись за ручку двери рукавом рубашки, и рука соскальзывает, царапнувшись о стену. Он стремительно отшатывается и прислоняется к стене, сдавленно охая и хватаясь за ушибленный локоть, стараясь заглушить свой неожиданно громкий возглас. Но было слишком поздно, когда он, нервно кусая губы, понял, что дверь отворилась, и на пороге застыл капитан, уперев в него напряжённый взгляд.
— Чёрт… — самопроизвольно простонал Джастин, призывая всё своё спокойствие, чтобы как можно скорее придать себе вид безучастного наблюдателя, но все его усилия водворить хотя бы подобие порядка в своих эмоциях оказывались тщетными.
Алекс увидел его страх, беспокойство и отчаяние, однако задумчиво промолчал, кинув короткий взгляд на его руку, которую тот активно потирал, разгоняя тянущую боль в задетом нерве.
— Не совсем, — Алекс отходит в сторону, пропуская его внутрь комнаты. — Ты опоздал.
— Да, прости, — Калверли спешно входит, посмотрев на Тиммонза, который при виде него, склонив голову, сделал вид, что рассматривает какие-то листовки на столе, и тем не менее невозмутимо продолжил, привлекая к себе внимание:
— Эдгар, моему другу нужна твоя помощь. Я понял, что своими силами не справиться. Всё намного хуже, чем я полагал.
Доктор два раза громко прокашлялся, прежде чем повернул свое худое, жёлтое лицо, покрытое чёрной густой щетиной.
— Я разберусь с ним, как только появится время, — без колебаний ответил Эдгар, приближаясь к Джастину и забирая у него из рук свою полевую аптечку, с таким невозмутимым видом, что тот растерялся, не понимая, с чего вдруг Тиммонз утратил всякие эмоции. — Мне пора уходить, у меня много дел в городе.
— Да что с тобой? — Калверли смотрел в лицо, словно покрытое пергаментом вместо кожи, и не узнавал своего приятеля, чьё безразличие было болезненным ударом ниже пояса. — У него гангрена, Эдгар!
— Так избавь его от страданий, — лаконично ответил Тиммонз, надевая шляпу и обматывая эффектным узлом вокруг шеи толстый непонятный шарф серо-коричневого цвета.
— Блядь, ты что, спятил что ли, кретин? Что ты несёшь?! — разорвался криком Джастин, пытаясь унять бившую его дрожь, и только ощутив тяжёлую ладонь на своём плече, благодарно глянул через плечо на стоящего у него за спиной Александра.
Он вспыхнул от его близости, а знакомая сладкая истома прокатилась по телу.
Тиммонз смотрел на него с таким ехидным выражением лица, что просто захотелось подойти и задушить его, но немая поддержка капитана была для парня маяком в тёмных пучинах гнева.
— Правду, — коротко бросил Тиммонз, проходя мимо них к двери. — Твоему другу не помочь, в лучшем случае он останется без конечностей, — кому тогда он будет нужен? Зачем тратить на него дорогие лекарства?
— И это мне говорит врач, чья лицензия преступно куплена? — вырвалось у Джастина; он привёл мужчин в крайнее потрясение своим криком, однако не заметил этого, будучи во власти ужасной ярости, и Алекс убрал руку, больше не сдерживая его, словно спуская пса с цепи.
Джастин выглядел как посиневший утопленник, затянутый в зловонное болото. В отчаянии ему казалось, будто целый мир обрушился на его голову. Алекс подошёл к бару, налил в бокал чёрный ром и протянул Калверли, который, не задумываясь, сделал незначительное движение рукой и промочил себе горло. Он не мог опомниться, он был возмущён, и в то же время крепкий напиток излечил самым омерзительно-грязным образом, проникнул в кровь, которая гнала по венам беспредельную горесть.
— Убирайся, Тиммонз. Я пошлю за тобой, если ты понадобишься, — сухо процедил капитан, и доктор, будто бы радуясь представившейся возможности поскорее уйти, выскочил из комнаты.
— Кто научил тебя подслушивать? — улыбаясь, спрашивает Алекс, и наливает Джастину ещё ром, при этом сам даже не смотрит на бутылку, чем вызывает лёгкое недоумение. — Я за это глаза вырезаю.
— Почему глаза? — отрешённо спрашивает тот, выпивая и даже не особо удивляясь тому, что сказал Эллингтон: для него жестокость этого человека была такой же знакомой, как и нежность. — Почему не уши?
— Они же всё равно не нужны тому, кто восполняет всё слухом, — отшучивается северянин, но его весёлый тон больше не сопровождается улыбкой.
Алекс заглядывал в самую глубину его сердца, и Джастин чувствует, как оно сжимается и надрывается от муки, требуя избавиться от пустоты, открыть объятия, и стоит только сжать в них Александра — и пустота заполнена. Уже очень давно эти двое не нуждались в общении посредством членораздельной речи, прекрасно понимая друг друга, просто лёжа в кровати плечо к плечу, сидя за столом бок о бок, читая книги у камина; они выражали это понимание в каждом взгляде и жесте, в гулкой тишине. Алекс подошёл к Джастину и порывисто обнял его, исступлённо целуя, с такой изумительно лёгкой сладостью, осторожной страстью и жадностью; ладони ласково скользят по его плечам, немного сминая рубашку.
— Куда нам бежать? — рвано спрашивает Джастин, когда он, неторопливо ловя его тихие сдержанные вздохи, разрывает поцелуй и спускается ниже, развязывая шнур на рубашке.
— Не думай об этом сейчас. Ты в безопасности, Джастин, — Алекс припал губами к шее своего любовника, запустил пальцы в его волнистые волосы.
Самообладание, стоившее Джастину такого труда, изменило ему; насильно поддерживаемое бремя собственного достоинства соскользнуло с плеч, и он опять стал восемнадцатилетним ребёнком — беспомощным, покорным, каким был ещё вчера и десятки дней до этого. Против своей воли, уступая внезапному непреодолимому порыву, он, весь дрожа, сказал сдавленным голосом, едва удерживая слёзы:
— А ты? Давай уедем, вместе. Куда угодно, только подальше от войны.
— Скоро всему этому кошмару придёт конец. И всё с нами будет хорошо, — многозначительная усмешка подёрнула губы Александра, когда он молча обвёл скорбным взором стены комнаты, машинально остановив его на том углу, где висели пистолеты и сабля.