— Алекс, у тебя лихорадка. Как ты собираешься отправиться в город в таком состоянии? — Калверли пытается заглянуть ему в лицо, но тот вдруг, видимо против воли, вздрагивает и сам оборачивается, мрачно заявив:
— Я закончу с документами, успокоюсь, и всё будет нормально. Это просто усталость.
Он отдавал себе отчёт в том, что делал. Стараясь уничтожить страдания Джастина и проложить путь к его сердцу, воздействуя на самые глубокие чувства, забывая напрочь о своих, предаваясь диким иллюзиям, во благо людей, которых когда-то сотнями истреблял, и всё ради одного человека, изумлённо держащего его за руку, прижимающегося к нему всем телом, тяжело дыша в шею.
— Я был полным идиотом, когда потребовал от тебя невозможного, ты не Бог и не сможешь спасти всех, не сможешь изменить то, чему необходимо свершиться. Я признаю свою ошибку и прошу тебя, опомнись, ты же офицер! — Джастин коротко прижался к его губам, провёл руками по телу, которое являлось душой его жизни, его плотью и кровью.
Он не мог найти в себе подходящих слов, тех неподражаемых красок, чтобы описать Алексу всю эту ужасную эпилепсию раскаяния, в которой он незримо бился, которая грызла его в предвкушении горя, и он, глубоко потрясённый, крепко сжал северянина в объятиях.
— Офицер — это не призвание, а издевательство, — резко ответил капитан, сжав запястья Джастина, чьи руки шарили по его телу, обнимали, будто запоминая каждую линию, каждую кость, итак известные до мелочей, и отвёл его руки в стороны, одновременно вынудив сделать несколько шагов назад. — Мне нравилось приобретаемое чувство тяжёлого груза ответственности, осознания того, что мои слова, появляющиеся на бумаге, могут остановить людей от необдуманных шагов или отправить их на смерть, с патриотической песней на губах. Сейчас всё иначе, ведь есть ты, и я не хочу больше воевать.
Лицо Алекса становилось всё более ожесточённым по мере того, как в его душе крепла воля к противодействию, которое он собирался оказать, как всегда спокойно, но непреклонно, несгибаемо. Он сознательно отталкивал Джастина, будто бы затянувшееся прощание казалось ему столь же болезненным, как зияющая рана в груди. Самое жестокое, самое подлое и самое горькое из всего, что могло прийти в голову Алексу — безжалостная насмешка, плюющее в лицо скорби безразличие.
— Ты хочешь умереть, чёрт возьми? — закричал Джастин, глядя в бескровное лицо мужчины, ради которого он пошёл бы на что угодно — на осмеяние и на позор, ради которого он вынес бы самое тяжкое бремя несчастий и все болезни пережил бы за двоих.
Только он отлично понимал, что его основная задача заключается в том, чтобы отвести смерть от человека, которому безразлична его собственная судьба.
— Я хочу, чтобы у тебя было место, куда ты смог бы вернуться, когда это всё закончится, — пристально всматриваясь в глаза Джастина, сказал Александр, голосом, напоминающим протяжные стенания ветра; мужественное его лицо то морщилось в горькой улыбке, то разглаживалось, словно бы мысли медленно обволакивали его ум, с той же лёгкостью поднося ему картины счастливого будущего. — Поедешь домой, заберёшь свою семью и уплывёшь в Англию, как и должно было быть.
Джастин мечтал об этом уже почти два года, понимая, какую глупость совершил, покинув родных в Техасе. Не уплыв на Альбион, когда Женевьев устраивала очередной скандал, взывая к рассудительности и здравому смыслу, напрочь покинувшему его с приходом этой чёртовой войны.
Но наравне с разумом существуют ещё и загадочные эмоции и необъяснимые душевные порывы, от которых начинают звучать самые тайные струны сердца, и отчаянные аккорды боли и сомнений играли мелодию, пронизывающую всё тело Джастина, словно ударом молнии. Он смотрел, как Алекс продолжает безумно шагать по комнате, не зная, на кого излить свою злобу, и чётко видел своё будущее, но не такое, каким оно предстало перед Эллингтоном, а унылое, серое и опустевшее, умершее вместе с безумным капитаном, покинувшее его, сиротой, наедине с воспоминаниями и отчаянием.
— Ну, почему ты не слушаешь меня, Алекс? — устало выдохнул Калверли: он вскружил себе голову самыми сумасбродными планами и самыми ребяческими надеждами, которые рушились, засыпая их тяжёлыми камнями. — Мне не нужно такое будущее… ты говоришь так, словно сегодня мы с тобой расстанемся навсегда. Что произошло между тобой и Аланом? Что он тебе сказал?
Эллингтон наклонился и дрожащим голосом проговорил ему на ухо, при этом короткие светлые волосы на его висках коснулись лица Джастина, и тот вздрогнул, чувствуя себя оголённым нервом:
— Только ничего не бойся, хорошо? Сегодня ночью всё решится.
Джастин словно окаменел, а лицо выражало нескончаемую безысходную боль; он умирал от страдания, от взгляда его покрасневших глаз, и осмелился заглушить страстью тела страх духа, смешивая своеобразное удовольствие с грустью. В упоении Джастин снова поцеловал сухие губы, обветренные скрываемой лихорадкой, проведя по ним языком и сдавленно застонав, охваченный какой-то смутной болью, от которой сжимало виски, как при морской болезни.
Проведя кончиками пальцев по мочке уха Джастина, Алекс положил руки на его бёдра и отстранился, глубоко вдохнув.
Так говорит гордость, и стоит только надеть эту броню, как в ней уже отражается та холодная отрешённость, что гасит живой огонь. Алекс смотрел на него с какой-то болезненной нежностью, и Джастин снова рванулся к нему — бессознательно, бездумно, и совершенно бесполезно, пытаясь остановить Эллингтона, когда тот отпустил его и быстрым шагом направился к двери. Манящее искушение чуть было не свело Джастина с ума, когда ему на миг почудилось, что Алекс уходит, и вот, стоит ему закрыть за собой дверь, и он исчезнет из его жизни.
Навсегда.
— Приведи себя в порядок, я приеду за тобой через час, — ровно сказал капитан, не оглядываясь. Он проявлял такую нарочитую невозмутимость, что Джастину захотелось бежать прочь. — Внизу тебя ожидает парикмахер — не можешь же ты выйти в свет с такими волосами, в тебе сразу узнают каторжника.
Джастин не знал, что ответить и что спросить. В нём постоянно жило два человека: лейтенант, перебирающий кости в шкафу своего врага, который стремился вернуться домой и бросить все сомнения в огонь пылающего Вайдеронга, а второй — Джей Ти, простой мальчишка, придававшийся чувственным излияниям, не сдерживающий слёз, замерший от испуга. Калверли пытался раздуть погасшие уголья своих сил, зарытые под жалкой кучкой золы нерешительности, но громкий хлопок двери вытащил его из мучительных раздумий, и он остался в комнате наедине со своими страхами, думая, как бы им обоим пережить эту ночь, при этом даже не представляя, к чему готовиться.
Обкусывая длинные ногти, Джастин спустился вниз, где его ожидали две женщины и мужчина, облачившие его в благоухающий халат, опустившие его лицо в паровую ванну, обложившие щёки горячими полотенцами, надушившие, подстригшие и расчесавшие отросшие ниже плеч каштановые волосы. Его уродский шрам был тщательно скрыт под обильным слоем маскирующих кремов и густой пудрой.
Джастину подали горячий чай; он выронил чашку из дрожащих рук, понимая, как сильно нервничает, и чувствуя в себе то же самое отчуждённое сухое состояние, которое он почти бессознательно перенимал у капитана, будто бы безразличие к жизни было заразно.
«Ты знаешь, что губишь меня, знаешь, что топишь, знаешь, что прикоснувшийся к тебе будет страдать, но я готов, Алекс. Я справлюсь. Мы сможем всё, вдвоём».
Ум Калверли обладал странной наклонностью размышлять обо всём, что случалось с ним, даже о малейших происшествиях, и подыскивать для них своего рода логическое и моральное обоснование, хотя раньше за ним такого навязчивого идиотизма не наблюдалось. Это началось не так давно — с момента его нахождения в лагере, где мысли текли сами по себе, не давая покоя: Джастин словно превращал их в бусы для чёток и невольно нанизывал на одну логическую нить.
Вот и сейчас, выходя на главный двор, он размышлял над тем, что вообще, собственно, происходит, пока цоканье копыт по мощёному двору и стук колёс подъехавшего к нему экипажа не вывели юношу из удручённой задумчивости и мрачного созерцания горящих в канавах мусора и тел пленников. С наступлением ранней весны пришли туманы и дожди, растаявшие тела испускали ужасающий запах гниения; этот смрад начало разносить ветром по всему гарнизону, и солдаты получили приказ убрать их.