Джастин посмотрел на карету с опущенными шторками и на странного кучера, сидящего на козлах великолепного экипажа, запряжённого четвёркой сытых лошадей гнедой масти, отфыркивающихся от горького запаха тлеющих костей и волос. Джастин сам вдыхал это холодное беспокойство, витающее вокруг — оно просачивалось в него, и парень, нервно поёжившись, поспешил сесть в карету, чтобы не дышать этой дрянью.
— Великолепно, — тихо промолвил Эллингтон, сняв шляпу и положив её на сиденье рядом с собой, как только дверца кареты захлопнулась. — Теперь вы выглядите вполне сносно, мистер Малорий. Как и подобает первому помощнику капитана центрального гарнизона и артиллерийского офицера. Никто в тебе не узнает Дикси.
— Не называй меня так, Алекс, — скривившись, отмахнулся Калверли. — Мы наедине, что может случиться? — он наклонился вперёд и накрыл руку Эллингтона ладонью, неуверенно спросив:
— Ты готов?
— Нет, к такому я предпочту не готовиться заранее, — в его словах ощущались такое спокойствие и такая невозмутимая собранность, что сказанное Алексом почти теряло всякий смысл, так как его зелёные глаза не выдавали того страха, что он испытывал на самом деле. — Я был только что у Тиммонза, хотел попрощаться нормально без скандалов, но его помощник сказал, что он уехал вчера вечером.
— Ты так и не рассказал, как вы стали друзьями, настолько близкими, что ты доверил ему лечить свою душу, — спросил Джастин, слегка качнувшись от толчка, когда экипаж тронулся, и откинувшись на подушки.
Не то чтобы Калверли было чертовски интересно узнать об этом именно сейчас, однако непринуждённая беседа даже с человеком, осуждённым на смертную казнь, могла вызвать прилив мужества у обречённого, словно духовное вооружение в бою, где нет оружия и защиты, где застоялся кислый дух унылого, бездумного смирения. Алекс охотно поддержал разговор на иную тему и сразу же начал:
— Я знаю его очень давно, мы еще были подростками, когда впервые встретились. Поэтому, когда Эдгар оступился, я помог ему подняться, а он, исполненный благородства и благодарности, посчитал, что теперь его святой долг не отходить от меня ни на шаг, до тех пор, пока его помощь не станет для меня неприемлемой, — Алекс бездумно провёл рукой, затянутой в белоснежную перчатку, по тёмно-синему бархату сиденья и брезгливо поморщился, через минуту продолжив:
— Он промышлял нелегальными абортами, за что и лишился лицензии, а потом разгорелся тот скандал, с дочерью конгрессмена Моррисона. Ну, ты понимаешь, о чём я. Кажется, девица не выжила. Эдгар не имел к этому отношения, но разъярённый папаша требовал крови, и они начали охоту на всех «нелегалов». Легальные-то врачи и на пушечный выстрел не приближались к этим делам. Эдгар знал, что сыск уже принялся и за него и решил сбежать, но на это у него ушло столько времени, что к моменту, когда он, наконец-то, сел на поезд, его схватили. Я тогда принимал участие во всех сферах общественной жизни и, довольно быстро узнав об этом, купил бедолаге новую лицензию, а заплатив областному шерифу, — купил ему свободу.
Забившись в свой тёплый уголок, Джастин слушал голос Алекса, отдавшись полному неги укачиванию колёс, и стоило ему закрыть на миг глаза, как в голове всплывало спокойное видение счастливого дня, лишённого промозглой дождливой погоды, серого неба и отвратительного настроя. Все это уносилось в мерном движении с глухим, неумолчным рокотом колёс по мостовой.
«Как жаль, что твои деньги могут купить лишь свободу, а не жизнь».
Они двигались по самой короткой дороге, ведущей в город, но Джастину показалось, что едут они уже много часов. Пристально вглядываясь вдаль, Джастин вновь видел свой настоящий мир, и казалось, что расширившийся горизонт цвета затухающего огня, росистая в вечернем воздухе трава, только начавшая зеленеть, вызывали ещё более острое ощущение пустоты и собственного бессилия. Мир вокруг оживал, расцветал, а им обоим было уготовано исчезнуть. Он посмотрел на Алекса, который, в свою очередь, тоже о чём-то задумался, отодвинув рукой занавеску, провожая взглядом проплывающие мимо них кустарники, низенькие деревья с редкими ветвями. Он казался более хрупким, более чувствительным, чем раньше: его правильное лицо было нервным, он всё время хлопал своими светлыми ресницами, отбрасывающими тень на бледное лицо, которому свет заходящего солнца придавал некое подобие здоровья, отливая россыпью золота на щеках.
— А ты разве не должен быть в форме? — спросил удивлённо Калверли, вдруг обратив своё рассеянное внимание на то, что на нём парадный, сангинового цвета жакет, расшитый золотым венецианским узором, слаксы из полушерстяного вельвета тицианового цвета и светло-коричневое пальто поверх — едва ли в этом джентльмене можно было узнать офицера регулярной северной армии.
— Должен, но я чувствую себя настоящим человеком, когда снимаю её хоть на несколько часов, — Алекс облокотился на валик и, поддерживая ладонью щёку, посмотрел на Джастина с грустной улыбкой. — Мы почти на месте.
Калверли снова выглянул в окно и увидел, что мостовая, по которой они ехали, привела их в Юго-западную часть Вашингтона, и голые леса, лишённые жизни, ещё не пришедшей в себя после долгой лютой зимы, сменились бурлящим городским потоком, извергающим толпы людей, проносящихся мимо их кареты. Бедные в лохмотьях, с мешками за спиной, без доллара в дырявом кармане проходили мимо длинной вереницы остановившихся экипажей; спицы колёс и тёмный лак отделки отражали кровавые лучи скрывающегося за домами солнца. Люди спешили в центр города, на парад весны, который в Техасе обычно встречали в первых числах марта, и Калверли был знаком с этим обычаем, однако немало удивился, увидев, что северяне также следуют ему.
— На Вэст-Кэпитол-стрит всегда такое столпотворение, это нормально, — поспешил успокоить Джастина капитан, даже не выглядывая из окна, а только поплотнее задёрнув шторку, словно боясь, что его заметят раньше времени, страшась шума, скрытого за стенами его элегантного экипажа. — Там дальше развилка к трём центральным улицам города, «Долгий перекрёсток», как горожане его называют.
Джастин глядел на вереницу экипажей, опираясь рукой на низкую дверцу кареты и медленно отрываясь от грустных мыслей, в которые был погружён всю дорогу, полулёжа на диване салона, точно смертельно больной на софе.
Действительно, задержавшись не более чем на пять минут, они вновь тронулись по городу, и Калверли едва не выпал из окошка, с разинутым ртом изучая каждый дюйм открывающегося перед ним вида вечернего Вашингтона. Заплясали перед глазами тысячи огней не спящего ещё города, — было чувство, что солнце потерялось в переулках и улицах гигантской столицы, загнанное в ловушку из сотен стёкол и фонарей, отблёскивающих огненными красками, оживляющих каждый угол Вашингтона, такого великого и живого, насыщенного жизнью, что у Джастина защемило в груди от тоски. Его родной Остин был в две сотни раз меньше и в тысячу раз тише, однако, увидев величие города-янки, такого же распущенного и богатого, как и те, кто нашёл в нём свой дом, он вспоминал свой родной городок, который был для него самым изящным и блистательным. В сравнении с Вашингтоном, блеск любимого Остина напоминал перезвон детских колокольчиков, рядом с колоколом Эммануэля в Соборе Парижской Богоматери.
— Джастин, — Эллингтон положил руку ему на плечо и слегка потряс, отрывая от созерцания города. — Идём, пройдёмся немного.
Калверли не стал возражать, хотя ему и было весьма неуютно идти по длинной широкой улице, казалось, словно выставленным на обозрение. Разряженная веселящаяся толпа обтекала их; здесь можно было встретить представителей всех классов и слоёв населения Вашингтона — от сгорбленных бедняков, до богатых граждан, гордо разгуливающих по тротуару. Джастин настолько отвык от шума города, от многочисленных сборищ людей, что отступал в сторону, уступая дорогу каждому встречному, как затравленный зверь, шарахающийся от вида палки, которой его лупили. Громкие голоса и восторженный смех горожанок, разгуливающих вдоль витрин магазинов в сопровождении своих кавалеров, врывались в сознание воспоминаниями о громких приказах северных надзирателей в Вайдеронге, крики которых переходили в стрельбу или избиение. Встречающиеся в толпе, девушки-янки были весьма раскованными, одетыми по последней моде, но в столь откровенные платья, которые в Конфедерации носили только проститутки, причём самые низкопробные — не те, к услугам которых прибегали джентльмены вроде Джастина, Стива или Криса.