Калверли опустил взгляд и покраснел, почувствовав настоящие смущение и стыд от вида оголённых женских ног, глубоких декольте, из которых выпирали упругие груди женщин, бесстыдно вешающихся на своих спутников, вытирающих ярко-алую помаду со щёк. Вашингтон был дик и необуздан, развратен и порочен, как Содом и Гоморра. Джастину хотелось схватить Алекса, убежать с ним в тихий Остин, показать, что это совершенно не та жизнь, которая должна быть у него. Доказать, что он, в отличие от этого стада, кого называет своим народом, бесценен, как драгоценный камень, чистый и естественный, далёкий от их безумия. Даже осознание того, что порок Алекса превосходит всех их по своей серьёзности, не мог переубедить Калверли в том, что капитан иной, и не принадлежит к ужасным людям этого города.
— Перестань, — одёрнул его Эллингтон слегка раздражённо, притянув Джастина к себе за рукав кардигана, когда тот в очередной раз прислонился к стене, опустив голову, скованный тихим ужасом от нахлынувшего на них очередного потока людей. — По твоему поведению сразу видно: либо южанин, либо вор.
— Далеко ещё? — тихо спросил тот, с трудом выпрямляя одеревеневшую спину. — Куда мы идём?
— На Восточный холм равнины Молл, — уже спокойнее ответил Алекс и, к глубокому, тихому изумлению Джастина, взял его под руку и медленно направился дальше по улице, совершенно не ведая, как шокировал своим поступком конфедерата, на родине которого мужчины не могли на людях демонстрировать такие интимные жесты в адрес друг друга.
Подобная obscénité*, вызвала бы многочисленные споры и скандалы во всём городе на многие месяцы. Но в этом чёртовом месте всем было наплевать друг на друга и на идущих посреди улицы мужчин, и, наверное, если бы Алексу захотелось скрепить шок Джастина поцелуем, никто бы не обратил особого внимания на них. Но, к сердечному спокойствию Джастина, тот ничего подобного не вытворял, только вёл его дальше, крепко сжимая рукой его локоть. И от этого Калверли становилось по-настоящему уютно, будто коту среди своры дурных, больных бешенством псов, знающему, что на высоту, где сидит он, никому не добраться и не причинить ему вреда, пока Алекс держит его за руку, так высоко над ними.
— Там будет приём в твою честь? — ахнул Джастин, глянув на капитана. — В Капитолии? Вот чёрт…
— Отец занимает слишком высокое положение в министерских кругах, поэтому Линкольн особо не протестовал против праздника в Конгрессе, в честь любимого сына своего лучшего генерала, — как-то скованно улыбнулся Алекс, неожиданно кивнув проезжающему мимо них, в коляске с откидным верхом, мужчине, который приветственно снял шляпу и слегка привстал. — Надеюсь, мы там не задержимся. Я лишь хочу кое-что узнать, и сразу же уедем. Идёт?
Они перешли дорогу и вышли к центральной улице, которую Джастин без труда узнал по многочисленным игорным домам и местам для утех и досуга. А ещё по мерзкому запаху острых специй, мочи и секса — пошлого и грязного, как и люди, ему предающиеся в этом месте.
— И что же это? Великий секрет? — Калверли разглядывал узкие садовые аллейки, по которым, мелькая между кустами пёстрыми нарядами, носились девицы, с визгами и хохотом прячась за деревьями от своих мужчин, которые, смеясь, догоняли своих захмелевших спутниц.
Другие, на скамейках, скрытых от света фонарей, издавали характерные звуки, которые обычно можно услышать от молодых, пьяных вдрызг людей, нашедших кого-то, столь же пьяного как они, чтобы выпустить пар взаимным удовлетворением.
— Не секрет — хрень та ещё. Не хочу, чтобы ты думал об этом, — казалось, Алексу было плевать, что они находились в рассаднике низменных страстей его соотечественников, а пылающих щёк и даже ушей Джастина он не видел из-за полумрака, царившего на аллее, по которой они направлялись к одному из многочисленных баров — с громкими криками и смехом, играющей музыкой, вперемешку с грохотом упавшей мебели.
— Что мы тут делаем? Это явно не Капитолий, иначе я бы признал, что у вашего президента появился вкус, — пытаясь скрыть крайнее смущение, отшутился Калверли, когда они приблизились к распахнутым дверям бара с вывеской «Вольные блага».
— Ты при моих друзьях так не шути — они слепые фанатики, не говоря уже о том, что европейцы, — весело отозвался Алекс, наклоняясь к его уху, чтобы перекричать шум, и не успел Джастин осмыслить сказанное, как он добавил:
— А вот и они, как раз вовремя, иначе мне пришлось бы подбирать оправдания насчёт того, что я тут забыл, — закончил фразу Алекс, уже когда те остановились рядом с ними.
Их было трое, и они были пьяны, но веселы и энергичны, как работяги субботним утром.
— Александр, будь ты трижды проклят, засранец! — повиснув на Алексе, прогундосил один из них, самый поддатый из всей компании. — Мы уже заждались, я чуть было не спустил все деньги на того мальчишку, — незнакомец изловчился задеть Джастина рукой по плечу и неопределённо указать куда-то в сторону.
На кого он показывал Калверли так и не понял, зато сразу стало понятно, что представляют из себя друзья капитана, и что объединяет всех четырёх. Видимо, в Вашингтоне любовь к мужчинам не была чем-то настолько запредельно-отвратительным, как в Конфедерации, где разнообразие форм любви было столь же мизерным, как в Вашингтоне — разнообразие моральных качеств. Страсть к своему полу была не только противоестественна, но, в глазах южан, и совершенно дика — это было бы смертельное преступление страшного масштаба. Не то, что эти небольшие шалости, которым молодые мужчины Севера самозабвенно предавались и которые ограничивались головными болями по утрам в часовне, после выпитого вечером коньяка, с развратным мальчишкой на коленях.
— Вот, блядь малолетняя, куда он там делся? — отцепившись от Эллингтона, который, подавив улыбку, поприветствовал остальных, более сдержанных и относительно трезвых — их светловолосый друг кинулся обратно в бар, искать таинственного мальчишку.
— Почему ты так долго? — спросил высокий худощавый темноволосый незнакомец, на вид самый младший из этой компании, с приятной внешностью, однако не вполне добрым взглядом серых глаз. — У нас какие-то проблемы?
— Нет. Просто не горю желанием идти туда, — честность, с которой ответил этим людям Эллингтон, внушала Джастину какое-то спокойствие и доверие к ним, по-видимому, скреплённым узами прочной, но не самой горячей дружбы.
— Брось хернёй страдать, — сказал другой, темноволосый и коренастый мужчина, с грубым голосом, который скрипел, как ржавые петли, и Джастин, по незнанию, не сразу различил в его словах присутствие немецкого акцента. — Выкрутишься и из этой передряги, как обычно. Мы прикроем, Эллингтон, не скули; можешь на нас рассчитывать, всё сделаем, как договаривались.
Если приглядеться, можно было заметить у него следы тропических язвочек, словно бы этот человек долгое время жил на экваториальных островах Индийского или Тихого океанов, жёсткий и отчуждённый взгляд, глубокие морщины на смуглой коже. Он выглядел удивительно старым, хотя на самом деле Калверли был уверен, что этот человек не намного старше Александра, — ему можно было дать как около тридцати пяти лет, так и шестьдесят с лишним.
— Марк, Джозеф, я ваш должник, — сказал капитан друзьям. — Я жду вас через четверть часа, найдите этого болвана Роберта, а то без штанов останется. — Эллингтон слегка подтолкнул Джастина в сторону аллеи, по которой они пришли к бару, и махнул рукой приятелям, вновь скрывшимся за дверями «Блага», разыскивая сумасбродного Роберта.
— Что у тебя за план? — метнулся к нему Джастин, когда они остановились, отойдя от пьяной, потешающейся в городском парке толпы. — Скажи мне, Алекс, что ты задумал? — хриплый звук вырывался из его стеснённой от вновь накатившего страха груди, и внезапно смертельная бледность выступила на лице, и он, чувствуя, как дрожит рука, прикасаясь к этому неподвижному существу, дрогнул.