— Я не буду это обсуждать, Джей! — воскликнул Эллингтон, снова шагая по улице, напрямик, сквозь толпу шумящих нарядных девиц и парней, взрывающих в воздухе разноцветные хлопушки и повязывая на шею каждому встречному розовые и зелёные шёлковые ленточки — признак весны и символ праздника.
Джастин раздражённо сорвал с шеи маленькую зелёную ленточку и швырнул её под ноги, устремившись за капитаном в какой-то узкий проулок.
— Хватит, не разводи панику раньше времени, — сказал ему Алекс, когда почувствовал, что юноша вновь собрался допытываться у него, что к чему.
— Что значит «раньше времени», чёрт тебя дери? — нервно парировал Калверли, ровняя шаг рядом с ним. — Ты что, издеваешься надо мной? Кто эта троица, и что вы задумали?
Алекс свернул с центральной шумной улицы, пестрящей разноцветным народом, и Калверли почувствовал магнетическую тяжесть зелёного взгляда, устремившегося на него, когда он по немому приказу остановился напротив.
— Среди офицеров есть те, кому я могу доверять, и сегодня ночью я намерен узнать, когда отец пришлёт за мной конвой. Я не знаю, чем всё это закончится, но в случае какой-нибудь проблемы парни придут на помощь. Марк мой кузен, а Роберт и Джозеф — пожалуй, единственные, с кем меня связывает не только постель.
— Даже дружба для тебя характеризуется сексом, — ясно, твёрдо, не мигая, смотрел на него Джастин, ощущая, как злость и досада, заставлявшие биться его бесхитростное сердце быстрее, овладели им, и он едва разжал кулак, произнеся:
— Неудивительно, что свой досуг ты проводишь в таких барах, где легко подцепить всё что угодно, и не только парней.
Усталая голова отяжелела, и он, не поднимая глаз, слушал холодный ответ:
— В офицерском казино всё те же лица и те же разговоры, в офицерских клубах всё те же карты и тот же бильярд, в офицерских домах — те же женщины и те же шутки. Мне надоедает быть офицером в их унылом свете, так что — да, я лучше выстрелю себе в шею, чем опять вернусь в ту жизнь, — Алекс умолк и поёжился; дождь, падающий с неба, уже не освежает, а изнуряет, терзает его, и капитану не нравится погода, которая плачет холодными каплями в его юбилей. — Пресыщение — эта болезнь тоже неизлечима, как и моя. Лучше стать мертвецом, чем быть живым человеком, уставшим от жизни.
Джастин уже и забыл, что когда-то, в первую их встречу, увидел перед собой такого одинокого, изголодавшегося, злого, отрезанного от всего мира полузверя, который растерзал его в клочья и оставил на цепях в подвале, как паук в своём коконе — муху, висеть на паутине, чтобы довершить своё дело потом и высосать последний сок из его тела. Он был ему необходим, как энергия жизни, как стимул к дальнейшему существованию, и вряд ли Калверли мог представить себе, что его мучитель отравится им, словно ядом, который медленно действовал, четыре месяца растекаясь по его телу.
И вот сейчас, вспомнив, каким капитан предстал перед ним, он понял, что отравил внутри него зверя, необузданного монстра, закрыв издыхать за семью замками, но взамен отдав время, уготованное им.
Алекс был подавлен, ущемлён пониманием того, что едва ему удалось умчаться из той жизни, которая породила в нём чудовище, как единственный человек, ставший его опорой и стеной, бесследно исчезал в дождливой темноте переулка. Он гнал, опрокидывая свой разум, и неожиданно схватил Калверли за руку, прошептав:
— Я должен это сделать, иначе я лишусь тебя навсегда.
Взглянув на этот плотно сжатый рот, не желающий признаваться в собственных мыслях, отравленный обнажёнными чувствами и словами, которые не мог проронить, скрывая убийственное биение тоскливого сердца, на этот надменный лоб, не желающий склониться, Джастин почувствовал, как им самим вдруг овладела какая-то неконтролируемая жажда, почти на грани насилия, словно молнией опалило нервы. Должно быть, и Эллингтон это почувствовал, потому что высоко поднял брови, в безмолвном вопросе, тихом вызове. Джастин не проронил ни одной слезы, ни одно рыдание не вырвалось из его груди, хотя к глазам подступала едкая влага, горло было судорожно сжато, а губы — словно скованные страстью, превозмогающей злость на Алекса.
Джастин бегло оглядывает тёмную безлюдную подворотню, в которой они остановились. Скованными, рваными движениями он расстегнул маленькие пуговицы на его жилете, вырвав несколько в неуправляемой спешке, запустив холодные ладони под рубашку, поглаживая лопатки, а губы — такие же мокрые от падающей с чёрного неба воды, такие же холодные — прикусили ключицу под расстёгнутым воротом.
— Центр города, Джастин… — выдохнул тот, откидывая голову назад, подставляя шею мокрым поцелуям, а лицо крупным, частым каплям короткого весеннего дождя.
— Вас, северян, таким не удивить, — сказал, отрываясь от своего занятия, Джастин, посмотрев на посветлевшее лицо Алекса, в обрамлении мокрых золотых волос, слипшихся на лбу и впалых щеках.
— Нам уже давно пора быть на приёме… — тот сделал последнюю попытку вразумить любовника, в полном противоречии со своими словами, положив руки ему на плечи и привлекая к себе.
— Заткнись, Эллингтон, — Джастин прижал его к каменной стене какого-то дома, накрыв губами ухмыльнувшийся рот, одной рукой шаря под рубашкой, пробегая пальцами по упругому торсу.
Алекс поймал его руку, нежно поцеловал тыльную сторону ладони, лизнул костяшки пальцев, после чего опустил на свой член, возбуждённо выпирающий сквозь ткань тесных штанов. Джастин ослабил пояс и расстегнул пуговицы, запустив пальцы под распущенную шнуровку, задел набухшую головку члена. Влажная ладонь, поглаживая, кружила по завиткам волос на лобке, а губы собирали капли дождя с его подбородка, ловили прерывистое дыхание Алекса, смешанное с тихими умоляющими стонами. Джастин провёл рукой по всей длине затвердевшего гладкого органа, задержавшись на головке, легко нажав на её выпуклый край, почувствовав живую отдачу вскрикнувшего Алекса. Тот просунул свою ладонь в штаны и накрыл его пальцы, сгибая их вдоль наливающегося прямо под рукой ствола, и стал медленно задавать темп, при котором он успевал вдохнуть влажный воздух. Член и яички Джастина как будто заполнило быстро твердеющим горячим металлом, он возбудился до болезненной истомы в паху, натягивающей внизу живота вязкую судорогу.
Эллингтон, почувствовав предел, толкнулся ему в руку и, застонав, облокотился о стену, выплёскивая всю глубину своего желания мощным потоком семени. Пальцы Калверли сжимали ткань рубашки на его плечах, когда он резкими короткими движениями прошёлся по собственному, колом стоящему члену и кончил, стиснув подставленное плечо, едва удерживаясь на ногах.
— Вот теперь нам действительно пора, — прохрипел Алекс, отойдя от стены, явно не без усилия, одной рукой заправляя в штаны рубашку, а второй держась за Джастина, чтобы сохранить равновесие.
***
— Капитолий — здесь представлены лучшие кадры Большого Города: желанные холостяки, завидные мужья. Они приводят в движение весь Вашингтон, они богаты до неприличия и называют себя «хозяевами мира», — с изрядной долей брезгливости рассказывал Алекс, когда они, наконец-то, добрались до своего пункта назначения, не без усилий покинув ту подворотню, в которой Калверли после их лёгкой разрядки ещё долго не отпускал его от себя, с непокорной нежностью целуя, что-то успокаивающе шепча ему в ухо, касаясь губами мокрых волос; его тёплый, странно-внимательный взгляд, наполненный большим радостным чувством, прояснился, став лучшей наградой.
Джастину стоило великих усилий разжать объятия, когда Алекс, поправляя подол своего пальто, вывернулся из его рук и, ухмыляясь, указал ему на испачканные спермой штаны. И он лихорадочно принялся приводить себя в порядок, под насмешливым взглядом зелёных искрящихся глаз, в уголках которых застыли ласковые ленты весёлых морщин. Джастин видел, что в Алексе струится, трепещет и просится наружу какое-то большое лихорадочное чувство, и когда они направились дальше, через центр города, он, иногда без слов, оборачивался и смотрел на него, молча, может быть только на полсекунды дольше, чем следовало бы, немного дольше, чем обычно, но всякий раз ощущал ту же, непонятную ему, горячую и притягивающую силу.
Они всё дальше и восточнее отходили от центра, поднимаясь на холм равнины Молл, и Калверли наслаждался их умеренным шагом, прогулкой, покрытой ореолом неспешной удовлетворённости, и ему совершенно не хотелось думать об этом самообмане больше, чем того требовало его судорожно сжимающееся сердце, в предвкушении неминуемой беды.