— Как тебя там зовут, лейтенант? — вздохнул Роберт и, чувствуя, что надо высказаться определённее, добавил:
— Джек? Джеймс?
— Джастин, — наконец, в паузе между приступом сердцебиения и попытками собраться с мыслями, ему пришла в голову обыденная идея — представиться, хотя он и был немного удивлён тем, что капитан рассказал друзьям о том, кто он, и о природе их отношений, по-видимому, тоже.
Калверли испытал приступ необъяснимого раздражения, на мгновение ему захотелось расплющить наглую тварь кулаком, но он разжал пальцы и, чтобы занять чем-то руки, взял с подноса у рядом стоящего официанта бокал, и с омерзением понял, что это — ненавистный ему коньяк.
— Так вот, Джастин, даже если бы мне было разрешено сказать тебе об этом, я бы всё равно промолчал, так что давай без истерик и диких выходок.
Этот надменный тип уже изрядно достал его своим присутствием. У Джастина возникло нестерпимое желание схватить позолоченное кресло, стоящее позади него, и разбить о голову этого заморыша, однако он сдержался и даже принял довольно высокомерный вид — у него не было иного выбора, поскольку, поневоле, приходилось соблюдать правила хорошего тона, раз уж он играл роль первого помощника капитана.
— Вы, южные аристократишки, только и годны воду разводить. Я не нанимался тебе сопли вытирать.
— Я ни черта не понимаю! Что… — не договорив и совсем сконфузившись, Калверли хотел было уже выйти из комнаты, но его грубо прервал Роберт, с трудом сдерживая резко овладевшую им ярость.
— Тебе и не надо. Просто жди себе тихо и не лезь. Александр редкий дурак, если решил завязать всю эту историю, а мы теперь рискуем из-за этого жизнью! Если у Эллингтона сегодня ничего не выйдет, то я голыми руками придушу тебя, понятно? Так что, в твоих интересах убраться с моих глаз, пока я не позову тебя сам. И ты явишься по первому приказу, понял?
— Да что б вас всех!.. Вы тут все с ума сошли, что ли?! — упрямо сжал губы Калверли, но Роберт уже мгновение спустя, обольстительно улыбаясь, направился к дамам, стоящим неподалёку от стола с напитками, однако не было заметно в нём ни рвения, ни жизнерадостности.
Джастину не хотелось подливать масла в огонь и разводить блондина на очередную перебранку, так как они и без того привлекли к себе излишнее внимание.
Калверли вышел из комнаты под взрыв радостных оваций встречающих весёлую фугу Баха. Ноги отказывались нести наполненное злостью и непониманием тело дальше по коридору, и он устало остановился, прислонившись спиной к стене и проглотив нечто вроде всхлипа. Где-то раздался знакомый голос генерала Алана Эллингтона и не менее громкий ответный выпад Алекса, и конфедерат, открыв тяжёлые веки, поднял голову, найдя их глазами, и, наблюдая, как мужчины спускаются по лестнице в холл, понял, что всё чертовски плохо.
14. Les Troquers — «менуэт легкомысленных изменников» — развитая современная форма менуэта, при которой крайне часто происходит смена партнёров в танце.
***
Джастин ворвался в холл, где разразилась нешуточная драма. Алекс ни в коей мере не пытался умерить свою горячность; всё его мастерство светского маневрирования, отточенное за многие годы, проведённые в обществе этих гиен, не могло сгладить его ярости. Ему так и не удалось одурманить себя алкоголем, дикий смех отдавался в каждом углу зала, резкий и злобный, похожий на горячечный бред, и Калверли почувствовал, что нервы Алекса со скрипом встали, как старые заезженные шестерёнки, — он сломался. Джастин понял, куда направлялся капитан, но у выхода стояли двое солдат, ещё несколько появились за спиной Алана, когда тот перегородил сыну дорогу к выходу.
— Остановись, иначе мне придётся принять меры! — заявил генерал, когда Алекс презрительно вскинул брови, словно бы не осознавая, почему ему вдруг мешают пройти. — Ты никуда не выйдешь отсюда.
— Мне всё это осточертело, господин генерал, — Алекс говорил слишком громко, порывисто, как муссонный ветер, язык нетрезво заплетался, хотя на ногах мужчина держался твёрдо, в отличие от Джастина, который, застыв в арочном проёме, просто оторопел, слушая его. — Я так и не получил ответа, почему меня вытащили из гарнизона, а мой кабинет сейчас перерывают ваши псы? Я разве давал своё разрешение на обыск имущества, или я уже не офицер, и спрашивать меня не надо? В таком случае, я обвиняюсь в измене? — брови Алекса насуплены, губы напряжённо поджаты, однако держался он почти безупречно, для человека, оказавшегося запертым на сорок замков. — Что вы пытаетесь нарыть на меня?
— Приказ Президента Линкольна, и ты не смеешь перечить ему.
Отец вызывал у него всегда такую ненависть и досаду, что он не сдерживал себя в выражениях, даже независимо от того, что это было необходимостью, продиктованной субординацией. Он ненавидел его просто так, инстинктивно, по привычке, потому что всегда боялся его, потому что в этом невозмутимом и справедливом человеке он чуял подавляющую силу, перед которой бессильна была вся мощь его коварства, а Александр Эллингтон не терпел подавления своего непоколебимого «я», как ненавидел и себя самого.
— Я и не собираюсь — всё равно не смогу, раз уж меня взяли под конвой, — демонстративно приблизившись к столу с напитками и закусками, пожав плечами, сказал Эллингтон-младший, взяв бокал с вином; нервные пальцы прошлись по спинке рядом стоящего стула, напряжённо сжали гладкое дерево, когда он сделал несколько глотков. — Чёрт с вами, твари. Только знайте, генерал Эллингтон — вы ничего там не найдёте.
Людей вокруг спорящих офицеров всё прибавлялось: они выползали из комнат для отдыха, как полуслепые крысы из нор, чтобы поглядеть на замысловатое представление, которое обещалось оказаться повеселее банальной будничной беседы. Дамы, тихо переговариваясь, толпились у стен, не решаясь подойти ближе к разъярённым мужчинам, деловито наблюдая издалека за столкновением двух блестящих офицеров, а остальные уже предприняли несколько мало-весомых попыток остановить словесную дуэль отца и сына, однако ни один из них не был услышан, и вскоре попытки угасли, уступив место истасканному любопытству.
Джастин стоял в стороне, как и положено подчинённым; нелепица и беспорядок в его голове не давали сдвинуться с места, даже при всём его желании кинуться сейчас к Алексу. Ему было отлично видно сияние эполет, блеск алмазных и жемчужных ожерелий, золотые искорки на мундирном шитье северян, и весь этот блеск ослеплял его, бесил. Джастин опасливо поглядывал на генерала, но Алан даже не смотрел в его сторону. Калверли выравнивал тяжёлое дыхание, понимая, что вряд ли Алан узнает в нём того изувеченного каторжника, каким он предстал перед его взором в лагере. Его главное и самое приметное отличие, исчертившее лицо, было надёжно скрыто.
Алекс, не переставая пить, вызывающе смотрел на своих соотечественников, и в своём простом штатском костюме он выглядел чуть ли не беззащитно, по сравнению с обвешанными кусками металла людьми, чья храбрость вдруг где-то затерялась при столкновении с зелёными глазами. Рука его, опирающаяся на спинку стула, конвульсивно дрожала, и от этого дрожал стул. Его вытянувшаяся шея напряглась и одеревенела от ужасного волнения, блуждающие глаза метали пламя и молнии в людей, столпившихся рядом; на нём уже начинало сказываться сильное опьянение, и Джастин понял, что в игровой комнате тот как следует надрался, а вдогонку к этому снова пил, и это заставило его тихо застонать от досады.
Люди называли его циником, но они заблуждались. Чтобы быть циником, надо уметь ненавидеть — ненавидеть страстно и неистово, а у Алекса этих чувств совсем не осталось. Слишком сильную власть над человеческим духом обретала ненависть, чтобы так расточительно исчерпывать себя на этих безродных скотов, фальшиво отблёскивающих жадным желанием нового боя.
— Александр, это секретные документы государственной важности, если с ними что-то случилось, то я не смогу гарантировать тебе защиту в случае признания измены Союзу, — Алан говорил тихо, будто бы ему всё ещё было неловко за сына, который пил вино, словно воду, возмущаясь во весь голос, зыркал на всех волком, и не считался с общественными нормами. — Ты только усугубляешь положение своим поведением, не сходи с ума…