Безрадостному удивлению не было предела: он оказался у артиллеристов, худшего и пожелать нельзя — у всех, как у одного, сплошная контузия, вплоть до тугоумия, и доказывать им, что он не чёртов-янки, становится почти невыполнимой задачей. Джастин впился в орудия тяжёлым пристальным взглядом, который не укрылся от старшего, по имени Джим.
— Парень, — шепнул тот на ухо Джастину, слегка наклонившись вперёд, — не хочешь поймать пулю — не подставляйся. Иди давай.
Калверли поспешно отвёл взгляд от батареи и потупил в землю у себя под ногами. Ещё не хватало, чтобы солдаты подумали, будто он считает их орудия и определяет их месторасположение. Джастин не знал, как вести себя с артиллеристами.
Кавалерия — это смерч войны; так говорила Северовирджинская армия*, давшая кавалеристам прозвище «кентавры». Артиллерийские батареи громыхают и сокрушают, пехота входит в столкновение и бьёт, вздымается и подавляет, но именно конная атака — атака верхом на обезумевших и несущихся напролом лошадях — является квинтэссенцией боя, залогом победы в любом сражении. Наполовину звери, наполовину люди, кавалеристы не ведают страха и сомнений, представляя собой приводящую в трепет и сметающую всё на своем пути волну, уступающую место ужасному, в своей непрерывности, потоку, растаптывающему копытами и рассекающему сталью. Артиллеристы порой содрогаются перед дьяволами боя, и вряд ли они проникнутся пониманием к дезертиру, бежавшему в тяжёлое время из самого воинственного и необходимого рода войск; а в том, что он именно предатель в глазах этих людей, Калверли уже не сомневался, глядя, как внимательно и удивлённо смотрят на него бойцы в лагере.
Джастина повели мимо лафетов; дорогу им перегородили возницы, погоняющие свои упряжки. Телеги, наполненные ружьями и клинками, сменились повозками с горой одежды и сапог. Некоторые солдаты волокли убитых зайцев и куропаток, видимо, только что пойманных в окрестностях, другие заостряли клинки, третьи тренировались на саблях, иные чистили оружие.
— Как вашего полковника зовут, скажите хотя бы? — Джастин слишком сильно устал, он едва шагал под натиском своих конвоиров и готов был свалиться на обочине дороги, но вопрос крутился у него на языке всю ночь, и сейчас, утомлённый непосильным ожиданием и сложным лесным переходом, он всё же спросил, на что получил жёсткое:
— Не трать лишних слов и не досаждай мне вопросами, — Джим не особо-то радостно воспринял проснувшееся любопытство в своём пленном и даже не посмотрел на него, больше увлечённый услышанной песней перекликающихся голосов, шаркающих ног, стучащих колёс и грохота передвигаемых орудий.
— И как мне к нему обращаться? — не унимался Джастин, следя спокойным взглядом за суетливой толпой солдат: на их лицах лежала одна и та же печать — печать усталости и нервного возбуждения, как и у людей в Вайдеронге, и от этого сравнения в груди больно кольнуло сердце.
Вдруг он заметил на копнах сена сидящего паренька — тот ел тёмный хлеб, махая кому-то рукой, и Калверли сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как мучительно он голоден.
— Никак. Будешь молчать, он сам обратится к тебе по мере необходимости.
Джим не казался Джастину слишком уж, непримиримо злым человеком: это был обычный мужчина, среднего роста, скорее низенький, чем высокий, или так казалось Джастину с высоты своего шестифутового роста, но мужчина был очень плотно сложен. Он носил бакенбарды фавори; измождённое серое лицо принадлежало человеку лет сорока пяти, глубокие морщины и нездоровые, набрякшие мешки под глазами старили его вдвое, и едва ли ему хотелось быть строгим и деловитым больше, чем он того умел. Джим был младшим лейтенантом, это Джастин уже уяснил, пройдя всю ночь с этой троицей, и успел сделать соответствующие выводы.
Джим сочувственно заглядывал в глаза Джастину, когда тот особенно тяжело вздыхал, шагая по мягкому лесному ковру. Какое-то безмерное страдание отражалось на лице Калверли, стоило ему задуматься об участи Алекса, но он снова усилием воли быстро брал себя под контроль, однако Джим продолжал следить за его лицом, словно бы пытаясь уличить в сокрытии истинного смысла его пребывания здесь.
— Пришли, — сказал Джим, развязывая ему руки, когда они оказались у офицерской палатки.
Хоть Джастина и охватило жгучее, нетерпеливое желание увидеть этого незнакомца, который решит сейчас его судьбу, он всё-таки не удержался и выпалил:
— Меня накормят, или это тоже не положено?
Джим странно посмотрел на него, слегка улыбнувшись, после чего он вдруг протянул ему руку и с неожиданной сердечностью потряс её.
— Желаю тебе удачи, — сказал он. — Ты ведь парень неплохой, только мистера Гейта не беси. Он в последнее время слишком дёрганый стал, после на…
— К… кого… Гейта? — замкнутое, скорбное выражение на его бескровном лице отразило весь поток жгучего изумления, которое Джастин испытал в тот момент, когда его губы произнесли едва различимое. — Кристофер Гейт?
Джим если и удивился, то никак не выдал своих чувств, слегка махнув рукой, словно бы подгоняя Джастина самому войти внутрь палатки и задать все вопросы полковнику.
Как это ни странно, но среди всех этих мучений, среди этих лихорадочных волнений, страхов и боли, которые поработили сознание Калверли в лагере, он почти совершенно забыл о пропавшем в последнем их бою друге. И новость о том, что тот жив, привела его в дикое смятений, а не восторг, как он себе это представлял, томясь по ночам в бараке. Иногда голос Кристофера являлся ему в памяти, как пророческий совет, как оберег, но рассудок Джастина довольно быстро нашёл утешение в самой жестокости испытанного им потрясения, и мысли о Крисе медленно покинули его, оставив место в уме посвящённым только одному человеку. Крис должен был знать, что случилось в Вашингтоне, и поэтому Джастин быстро подобрался. Втянув голову в плечи, повернулся и, ни слова не сказав, пошёл кривой и шаркающей походкой, как человек, идущий навстречу чудовищной буре, ожидая, что эта встреча принесёт ему, помимо вихря чувств, ещё и множество неожиданностей.
Джим быстро догнал его и в один шаг оказался перед ним.
— Сэр, разрешите, — он отодвинул полог палатки и просунул внутрь голову. — Лейтенант Джим Бивер, прибыл с пленным, подозреваемым в дезертирстве.
Получив какой-то знак, которого Джастин, стоя за его спиной, не разглядел, втолкнул его впереди себя, крепко держа за шиворот рубашки.
Первое, что сделал Джастин, это осмотрелся, и к своему удивлению, он не заметил в палатке никого. Пуховые перины и меха, жаровня, поддерживающая тепло, письменный стол с аккуратно убранными в стопки документами, кедровые сундуки, набитые книгами, картами и игральными досками — но человека, который явно себя ни в чём не стесняет, даже находясь в военном походе, Калверли увидел не сразу.
— Крис! Это я, Джастин! — закричал он, как только взгляд нашёл неприметно сидящего в углу, у жаровни, мужчину.
Это был Гейт, без сомнения, хотя и весьма изменившийся внешне, и Джастин не сразу сообразил, что именно с ним не так, но полковник, подложив ещё несколько брёвен и распалив костёр сильнее, поднялся на ноги и оглянулся на офицеров, стоящих на пороге.
— Джастин, — тихим твёрдым голосом парировал он, бездумно кивнув, словно бы говорил сам с собой. — Джим, распорядись, чтобы ему приготовили отдельную палатку, еду и выдали форму.
Джим исчез, легко и быстро, как ветер, и Джастин заметил его уход только спустя несколько секунд, когда перестал чувствовать отголосок тяжести на плече, оставшейся от его стальной руки.
— Что с твоим лицом? — просто спросил его Кристофер, стоя напротив.
Джастин настолько растерялся, что не сразу вспомнил о шраме, оставшемся после удара моряка-северянина, который рассёк ему часть носа и щёку. Не было ничего странного в том, что Кристофер обратил внимание на изувеченное лицо Калверли и задал вполне ожидаемый вопрос, но до сознания Джастина не доходило, почему друг столь холоден с ним, будто бы его глаза не узнают в нём старого приятеля, верного товарища.