Да, бывали моменты прояснения, когда Джастин видел, что за его наигранной жизнерадостностью, в которой никто не смог бы уличить вранья, за всей этой весёлой болтовнёй, умело разыгранной талантливым актёром, скрывается глубокое волнение. Мятежное желание и страстный помысел чего-то несбыточного, но даже с дулом револьвера у виска Джастин не смог бы предположить влечения со стороны Кристофера. Они передавали друг другу надежды и мысли, переживали друг за друга, как братья, но всё участие и вся любовь Гейта заключена была в его страсти к лучшему другу, который был настолько глуп и слеп, что смог пройти мимо распростёртых объятий, продолжая топить их обоих в пьяных вечерах и бездарных днях. Сейчас Джастину было бы стыдно, если бы его щёки не пылали от возбуждения.
«Стыдиться я разучился в этом собачьем одиночестве, проклятой стране, которая выедает душу. Нет, мне не стыдно».
Последние крохи самообладания тают и теряются на фоне движения рук, которые прижали Джастина к полу, исследуя тело настолько желаемое, что сил сдерживаться у полковника не оставалось. В нём проснулась потребность к низменной потехе и грубая чувственность, от которой Калверли взвыл и закусил губу, ощутив, как толстый член врывается в его тело — всего на несколько дюймов, но болезненная судорога сковывает ноги Джастина. Гейт следит за ним, и Джастин впервые решается глянуть на друга, разрывая свою боль на куски, швыряя её по частям в тусклые омуты злости и обиды.
— Давай, выеби капитанскую шлюху… Наслаждайся, тем, что хотел получить столько лет, — шипит он сквозь плотно сжатые зубы; по венам растекается жидкий огонь, переплавляя все эмоции и желания в одно — почувствовать его внутри, забыться ничтожностью сладостного момента, когда всякий разум покидает тело, — лишь бы всему этому пришёл конец, только бы кошмар этой ночи бросил их обоих на растерзание рассвету, и тогда он сбежит, оставит всё это за спиной.
Гейт смотрит на него пронзительно, и Джастин чувствует этот густой вкус: другой, не тот, который он ощущал, вдохнув запах золотых волос Алекса, не тот, который утром оставался на губах, когда капитан целовал его, уезжая в город, — этот запах пропитан тоскливой, бережной нежностью — не яркой и истерзывающей страстью Алекса.
Крис входит одним размашистым толчком и слышит крик боли, видит закинутую голову и судорожно бьющуюся вену на белом горле и, несмотря на это, продолжает преодолевать сопротивление мышц, с силой насаживая на свой член лучшего друга, который вцепился ослабевшими пальцами в его плечи, закатывая глаза.
— Больно, Крис… — стонет Джастин, едва ощутимо подавшись назад, чтобы остановить поток льющейся боли, изгибаясь в жёстких путах под мстительным и яростным напором полковника.
— Мне было больно, когда я узнал, что ты трахаешься с Эллингтоном, — учащённо дыша, прорычал тот. — Ты не знаешь, что такое боль.
Гейт склонился над ним и провёл рукой по глубокому шраму на лице, задев не только бледный бугорок увечья, но и струны более глубокие — те, что выплеснули ужасающую музыку истерзанной души, захлебнувшейся обречённым плачем.
Джастин хрипло закричал от новой вспышки боли в его растерзанном отверстии, но Крис ещё несколько раз глубоко вошёл в его тело, пока Джастин не упал в бездну забвения, отключая сознание, зависнув на грани. Словно проваливаясь в сырую землю под палаткой, укрываемый тонной небытия, как землёй, которая забивается в рот и нос, не давая дышать, но и умирать ещё слишком рано.
***
Слава богу, что его мозг не поспевал за событиями, не то с ним, наверное, приключилась бы самая настоящая истерика, но он только скрежетал зубами от досады и обиды, грея руки у костра этим вечером.
Стройность мыслей возвращается в норму, только лёгкая тошнота и тупая боль свидетельствуют о том, что произошло. Он спал несколько часов и, проснувшись, снова обнаружил, что повсюду ночь, совершенно запутавшись во времени суток.
Трое рядовых у костра предложили угостить его зайцем, которого поймали в силок, сказав, что кентавр — а кличка плотно прижилась в лагере, встретив его после пробуждения — плохо выглядит, нездорово, как будто в нём поселился паразит, который выпивает всю кровь из его тела. Народ сидел вокруг костра на жердинах, курил, предлагая Джастину сигареты, от которых тот отказался, буркнув что-то про несварение и головную боль. Орехи, сушёные фрукты, рыба и три круга жёлтого сыра разошлись на обед ещё три часа назад, но Бен — тот самый конвоир, парнишка лет шестнадцати на вид — притащил Джастину еду, сказав, что повар ему должен. Калверли плевал с высокой колокольни на взаимоотношения в лагере — ему необходимо было восстановить силы, чтобы сбежать из этого дурдома, хотя он понимал, что во второй раз с ним этот фокус не прокатит, и нарвись он на другой отряд — ему не жить.
Любимым лозунгом у солдат был: From the smyth ladies. God and our right*, который они всю ночь горланили, иногда чередуя с The Yellow Rose Of Texas¹⁶, которые они голосили наперебой, и Джастин волей-неволей подпевал им, хотя мыслями он находился совершенно в другом месте.
Мрачные размышления не покидали разума, странная слабость и апатия сковали тело, изнемогающее от боли и усталости, не искореняемой сном и едой. Он сам был ничуть не лучше листьев, лишившихся опоры и поддержки дерева, но в лесу расцветала новая жизнь, а его угасала под гнётом страха и сомнений. Нет больше животворных соков, нет яркого солнечного света и тёплого ветра. Всё ушло вместе с ощущением безопасности, которое появилось и исчезло в один момент — когда он увидел Кристофера.
Мучимый угрызениями совести, что он так легко оставил Алекса, Джастин повсюду чуял опасность или обиду, и в своём душевном смятении постоянно рисковал выдать себя из страха перед другими. Но солдаты распевали песни, курили и хлебали разбавленное пиво, совершенно не обращая внимания на угнетённое состояние новичка, и только старик Джим пристально следил за каждым его нервным движением, словно бы собака, учуявшая что-то весьма любопытное в их маленьком нудном мирке.
«Мне ещё нет двадцати, а на меня уже возложено такое бремя. Господи, услышь меня, узнай, как мне тяжело. Посмотри, какая боль меня терзает. Я чист перед тобой, я искупил всю пролитую кровь собственной, всю причинённую боль — своей. Я чист перед тобой за все свои прошлые грехи, но самый ужасный из них всё ещё во мне, и я не могу принять то, что поселилось в моём сердце, так же как и не могу избавиться от этого. Я не могу поверить в то, что ни разу не сказал ему, что люблю. Где он теперь, жив ли он? Алекс, я так тебя люблю, мне так плохо… Что мне делать с этим, Боже? Я такой глупец, что в очередной раз сдался без боя. Такой слабак».
Этот вопрос страшит Джастина, и он слышит в нём плач всей своей истерзанной пытками души, муку, при которой он хрипит от ужаса, задыхается от слёз вместе со своей агонией. Чувство, родившееся в его сердце, заполонившее его душу и поработившее сознание одновременно пугает и завораживает. Страх и боль сменились любовью и страстью: этого не должно было произойти с ним, но Алекс стал для него самым важным звеном в цепи бесконечной смуты, и он потерял свой луч света, погрузившись во мрак, сбежав куда-то в лес, попавшись в капкан. Ему больше ничего не оставалось, так как он даже не представлял, в какой стороне проклятый Вашингтон, и даже если бы он разыскал город северян, разве нашёл бы он там Алекса?
16. The Yellow Rose Of Texas — «Жёлтая роза Техаса» появилась на свет во время Мексиканской войны и позднее приобрела огромную популярность среди солдат Техасской бригады. Любой техасец до сих пор может напеть эту песню.
*прим. автора From the smyth ladies. God and our right — Лозунг южан, появившийся в начале 1863: «С бароном дамы. Бог и наше Право».
***
— Хочешь рыбу? — Бен бесцеремонно уселся на траву рядом с Джастином, выдернув того из глубокого забытья, которому он подвергался каждый раз, будучи охваченным воспоминаниями. — Речная! На вот, попробуй, и будет тебе счастье.
Джастин несколько часов отходил от изнурительной работы в лагере. Этим утром к ним привели два взвода новичков, присланных из Джорджии. Покончив с необходимыми формальностями, новобранцы приступали к элементарному военному обучению, и Джим Бивер, ухмыляясь, поднял Джастина в начале шестого и заявил: