Две ярко-белых лилии
Настя шла, неся огромный букет белых лилий. По щекам катились крупные капли, нос покраснел и распух. Ничего не было видно, даже на расстоянии метра — настолько плотным казался ливень. Женщина шмыгнула носом и с тоской подумала о том, что дождь как всегда застал ее не вовремя: без зонта, в легкой одежде и тонких тапочках. Безупречная укладка давно потеряла вид, и волосы свисали мокрыми сосульками. А дождь все не прекращался!
«Ну и пусть, значит не одна я плачу, а вдвоем с дождем, вроде бы легче» — подумала Настя и прибавила ходу. Вскоре среди тонких тропинок и небольших холмиков она увидела людей и поспешила — никогда бы не простила себе, если бы опоздала. Она робко подошла и встала неподалёку, думая о том, как бы протиснуться, чтобы в последний раз взглянуть на Него. Жаль, что он больше не назовет ее по имени. Жаль, что в последний раз это было будто и не ей…
Вообще в Настиной жизни много случилось этих «жаль»: потраченных на ненавистный институт лет, денег, слитых в бездну в надежде получить хоть что-то от диплома экономиста. Жаль сказанных матери слов, незадолго до смерти, да и не сказанных тоже жаль. Единственное, что радовало, что теплилось в душе — надежда, что вот-вот случится что-то хорошее. С детства было так. Сначала она надеялась, что папа вернется, потом, что тот хотя бы будет вспоминать о ней, ну хоть иногда в своей новой счастливой жизни. Потом надеялась, что мама бросит пить и радовалась, что это сбылось. Ведь Настя молилась. Молилась, чтобы мама выздоровела, а главный мужчина ее жизни, папа, снова оказался бы на их пороге. Снова бы назвал её по имени так, как не умел больше никто. Настасьюшкой.
Он вновь появился в её жизни почти внезапно. Она только похоронила мать, развелась с мужем — нелепая, неудачная попытка в отчаянном желании быть любимой — и переехала в другой город. Друзья-однокурсники помогли ей устроиться методистом в институт. Там-то она и встретила его. Возмужавшего, с проседью в волосах. Он смотрел на нее и широко улыбался.
«Папа» — едва не сорвалось с её губ, но он смотрел так…
— Андрей. — Представился он.
«Неужели не узнал?» — пронеслось в мыслях, заставляя предательскую влагу скопиться в уголках глаз.
— Я знаю. — вырвалось у Насти, но под его вопросительным взглядом пришлось объясниться: — Вас очень любят студенты. Андрей… Петрович.
— А вас как звать?
«Настасьюшка!» — так и рвалось наружу, но девушка прошептала на грани слышимости: — Анастасия.
И когда он игриво подмигнул ей, поняла: он абсолютно точно не узнал ее. Да и как можно? В последний раз они виделись, когда ей было пять, а теперь вот двадцать четыре. Да и не похожа она была ни на него, ни на мать. Так вышло. Это она хранила его фото под подушкой и разговаривала с ним ночами, а он наверняка и думать забыл о том, что у него вообще-то есть дочь.
— Ты чего застыла? — одернула тогда ее Маринка — методист с другого потока. — Влюбилась, что ли?
— Ага. — фыркнула Настя. — Аж сил нет, умру сейчас.
— Ты смотри, это, — заговорщически прошептала подруга и низко склонилась над бумагами, словно кто-то мог услышать их в пустом кабинете. — Не балуй, у нас тут шашни на работе не приветствуются.
— Да он же мне в отцы годится! — возмутилась Настя и густо покраснела. — И тем более жена и дети. Нет уж, спасибо.
— И что? Одно другому не помеха.
В тот день, придя домой, девушка долго рассматривала потертую картинку: отец так же задорно улыбался, глядя в объектив фотоаппарата, а на оборотной стороне было написано: «Настасьюшке». Просто, без всяких там «люблю»…
— Любил ли ты меня, папа? Помнишь ли обо мне? Я совсем одна…
Теперь Андрей заходил к ней в кабинет почти каждый вечер. Сначала шутить пытался, но Насте было неловко. Это же папа!
— Какая вы красивая, Настя! — прошептал он и присел на стул для посетителей.
Марина, закатив глаза, удалилась из кабинета, еще больше вгоняя девушку в уныние. Слухи какие поползут!
Он все говорил и говорил, а она слушала, заливаясь краской. И когда казалось, что больше не выдержит, что вот сейчас откроет рот и прокричит: «Очнись, папа, это же я!», он вставал и молча выходил из кабинета, ненадолго зависая в дверях. Смотрел, словно в самую душу, а потом просто тихо прикрывал за собой дверь. И не было в его словах ни грамма пошлости, ни намека на что-то неприличное, но Настя все равно чувствовала себя неуютно. И вроде не происходило ничего из ряда вон выходящего, но ощущение неправильности лишало кислорода, словно огромный сильный питон, обвивало кольцами шею и давило, давило.
— Вы одна? — спросил Андрей после короткого стука.
Он был странно рассеян, не обнаружив Марину на своем месте, даже слегка приуныл.