Сжимаю губы и также притворно улыбаюсь любимой сестричке. И горю желанием — эти самые блюда перевернуть со стола в знак протеста. Но приходится себя сдерживать, нацепить маску дружелюбия.
— Тамир, давай тебя обслужу. Алсу ещё не привыкла и поэтому теряется, — с весёлыми нотками продолжает Дания, пытаясь превратить своё замечание в шутку. Прекрасно соображаю — сестра этим самым старается уколоть, показывая всем присутствующим, что она лучшая невестка.
Да ради Аллаха, пусть так и будет, мне вообще плевать. Но меня задевает поведение Дании. Я совершенно не собираюсь с ней соревноваться. И получается, она готова топить родную сестрёнку ради этого... мужика с синдромом «султана».
Дания вскакивает со стула и тянется за блюдом с бешбармаком. Подходит к Тамиру и аккуратно накладывает в его тарелку. Сам Тамир не обращает на мою сестру никакого внимания... Потому что всё это время, оказывается, он уставился на меня...
Чёрт.
Пока следила за действиями сестры, совсем не заметила пристального взгляда муженька.
Тьфу, блин. От одного слова «муж» — портится настроение и аппетит.
Опускаю голову, пытаясь спрятать глаза от чрезмерного интереса Тамира. Поэтому начинаю рассматривать блюда, что стоят на столе.
Они и правда наготовили много всего. Здесь пироги с разными начинками, чак-чак, запечённый гусь, салаты по разным рецептам, кыстыбый и любимый всеми татарами национальный «токмач аши» (перевод с тат. «суп-лапша»).
— А я поухаживаю за Алсу, — подхватывается Марьям-апа и начинает суетиться, накладывая мне несколько блюд.
— Марьям-апа, не нужно столько. Я всё равно так много не съем, — останавливаю её, прикрывая ладонями свою тарелку.
— Бәтәк! — ошарашенно уставившись на меня, матюгается женщина.
— Марьям! — Зульфия-апа возмущается на матерное слово служащей, смотря на неё грозно.
Свекровь являет собой воплощение аристократизма, застывшего в чертах женщины зрелого возраста. Сейчас она без платка и с уложенной причёской. Движения, осанка свекрови показывают — женщина из высшего общества и с замашками сноба.
— Ә нәрсә?! (А чего?!) — Марьям делает вид, что ничего предосудительного не ляпнула и продолжает свою речь: — Почему это ты не съешь? Такая худенькая совсем. Ветер подует и улетишь. Әйдә, ашагыз. Оялма (Давай, ешь. Не стесняйся.), — обращаясь ко мне, накладывает в мою тарелку целую гору еды.
Видно, что Марьям-апа здесь, как свояченица и совершенно не боится хозяев. А может, приходится родственницей хозяевам дома, кто знает. Но гувернантка мне нравится, и, надеюсь, с ней в будущем поладим.
Кратко поглядываю за сладкой парочкой. Дания с усердием продолжает обхаживать Тамира, но тот равнодушно благодарит жёнушку и принимается есть. Я также приступаю к ужину. В помещении только и слышно позвякивание столовых приборов, никто больше не решается заговорить. Когда приходит время пить чай, Марьям и Дания начинают суетиться. Чувствую за собой неловкость и тоже стараюсь помочь, хотя бы прибрать ненужную посуду со стола. Но Марьям-апа меня останавливает и просит оставаться на месте.
По обычаям татар невестка должна летать и порхать в доме мужа, оберегая и создавая домашний очаг. Вот этим самым и занимается Дания. Ею очень даже горжусь, если действительно всё делает искренне, и от всей души.
Но, а что насчёт меня: чувствую ли угрызение совести? Не знаю. Наверно. Я, вообще-то, не собираюсь впечатлить жильцов этого дома своей покорностью, правильностью и кротостью. Но червячок совести грызёт, что кто-то ухаживает и убирает за мной, когда я и сама могу.
Закончив с ужином, возвращаюсь в свою комнату. За столом так и продолжалась неловкая обстановка. И чтобы прекратить это мучение, постаралась быстрее уйти. Потому что не переставала чувствовать на себе взгляд Тамира. Моя левая щека горела, будто он прикасался пальцами. Хотелось отряхнуть назойливое явление, но стойко продолжала делать вид, будто не замечаю.
Такое нездоровое внимание меня перепугало не на шутку, из-за этого я сбежала, сверкая пятками. Теперь, сидя в комнате, прислушиваюсь к каждому шороху снаружи и трясусь от страха, что вот-вот зайдёт мой новоиспечённый муж.
Устав трястись, переодеваюсь в ночную пижаму, выключаю свет и ныряю под одеяло, укрывшись с головой.
С неспокойным сердцем лежу, боясь пошевелиться. Каждый раздавшийся звук за дверью выбивает из моих лёгких воздух и становится тяжело дышать. Как же я боюсь появления «мужа» — от тахикардии до трясучки. В какой-то момент мой организм устаёт испытывать стресс, и я начинаю проваливаться в забытье.