Дружно высаживаемся из автомобиля. Пока я забираю свою сумку с заднего сиденья, Тамир уже достигает до главного входа.
На пороге встречает Марьям-апа, громко приветствуя. И только дохожу до двери, доносится до меня голос сестры:
— Тамир, ты приехал! – восклицает Дания.
Услышав её, настроение на бешеной скорости катится вниз. Я совершенно забыла о ней, полностью уйдя в события сегодняшнего дня и вечера.
Не видя всей картины происходящего, я отлично догадываюсь – сестра полезла к нему с объятиями.
— Здравствуй, Дания, – сдержанно отвечает Тамир.
— А Алсу до сих пор нет дома. Ты представляешь? Звонила ей, а она не берёт трубку. Вот куда моя сестричка подевалась? Уже ведь так поздно.
Мотаю головой на слова родственницы и прохожу внутрь, показываясь Дание.
— Алсу?! — удивляется она, при виде меня. Растерянный взгляд сестры фокусируется сначала на мне, потом на Тамире. Дания меняется в лице, уже нет той блаженной улыбки от встречи с любимым мужем.
Представляю, что нафантазировала в своей голове, после увиденного. Хотя мой поход в ресторан с её любимым мужем, явно не понравится.
Глава 21
Алсу
— Ашыйсызмы? (Будете есть?) — Марьям-апа суетится вокруг нас с Тамиром.
Обстановка моментально становится напряжённой. Я чувствую себя преступницей, которая украла чужое. Меня обуревает стыд перед сестрой. На Дании лица нет, бледная, словно увидела приведение. По сути, ничего катастрофичного не произошло — обычный ужин, в котором не было никакого подтекста, и теперь является для меня чем-то порочным и незаконным.
По сравнению со мной Тамир выглядит беспечным, его лицо не выражает ни единой эмоции: ни угрызения совести, ни раскаяния. Одна Марьям-апа пытается сгладить острые углы, закидывая нас вопросами.
— Нет, не голоден. А ты, Алсу? — откликнувшись Марьям, Тамир переключается на меня. Приподняв одну бровь, ожидает ответа. Угольно-чёрные глаза смотрят немигающим и пронзающим взглядом, вызывая во мне вспышку смущения.
— Н-нет, — запинаясь, отвечаю. — Рәхмәт, Мәрьям-апа, мин ач түгел (Спасибо, Марьям-апа, я не голодна), — спохватываюсь и спешу отозваться гувернантке.
Мой взгляд на автомате ищет знакомую фигуру сестры. Дания с печальным видом стоит в сторонке, и уже не так оптимистично, как это было минуту назад. В голову ничего не лезет: как именно спасти ситуацию, чтобы успокоить сестру.
— Тамир, вы приехали? — в фойе появляется свекровь. Она, как и всегда в строгом платье и с уложенными волосами.
— Приехали. Как понял: потеряли нас? — интересуется у матери.
— Да, вы оба не брали трубки. Мы уже стали беспокоиться.
Она с любопытством окидывает взором по очереди — сначала сына, потом меня, остановившись на мне подольше. Её цепкий взгляд рассматривает каждую деталь моей одежды, и из-за этого ещё пуще краснею.
«Неужели думает, что мы...»
— Добрый вечер, Зульфия-апа, — тороплюсь отвлечь свекровь.
Она морщится от произнесённого имени.
Называть мамой язык так и не поворачивается. Зульфия-апа не раз намекала обращаться к ней по-иному. Но не могу пересилить саму себя, чтобы переступить эту грань. Не знаю, почему так принципиально. В моей жизни всегда была одна мама, в двадцать лет тяжело вымолвить такое важное и личностное слово почти что постороннему человеку. Нурия-апа как-то сказала мне: «Если ты с первого дня не произнесёшь, потом будет сложнее». Тётя права, дальше уже сложнее. Это Дание легко далось — в первый же день назвала свекровь мамой.
— Добрый, Алсу. В следующий раз, пожалуйста, предупреждайте. Всех нерв не хватит столько переживать. Если Тамир работает и привыкли к его задержкам. А вот за тебя очень волновались, — она старается говорить строго, но по интонации слышится беспокойство.
Да блин, почему чувствую стыд, будто и правда сотворила что-то вон выходящее.
— Это моя вина. Я забрал Алсу из института. Думал, быстро получится решить дела, но пришлось задержаться, — оправдывается Тамир, обводя все подробности опоздания.
— Извините, я телефон на бесшумный поставила и не слышала, — тоже оправдываюсь.
С Тамиром на секунду переглядываемся. Но этого хватает, напомнить пройденный вечер. Щёки вспыхивают поневоле. Злюсь на себя за такую эмоциональность. Этим самым я выдаю своё состояние.
Мы как нашкодившие подростки, оправдываемся за содеянный поступок, по сути, не принёсший ничего предосудительного.