– Не знаю. Очень давно это было.
– Вы еще кому-нибудь об этом рассказывали?
– Когда мы вернулись в штаб, нам было совершенно определенно приказано никому об этом не рассказывать.
– Вы помните, кто именно отдал приказ?
Луций покачал головой.
– Я и не знаю. Отряд возглавлял Крукшенк, Ворхис был его заместителем. Тифти был снайпером-разведчиком.
– Почему Тифти?
– По моему опыту, лучшего разведчика, чем Тифти Лэмонт, не сыскать.
Президент снова нахмурилась от одного упоминания этого имени. Великий гангстер Тифти Лэмонт, глава подпольных торговцев, самый разыскиваемый из всех преступников.
– Как думаете, сколько там было людей?
– Сложно сказать. Много. Этот город вдвое больше Кервилла. И, насколько мы смогли увидеть, они были хорошо вооружены.
– У них есть электричество?
– Да, но мне не кажется, что они нефть используют. Скорее гидроэлектростанцию и биодизель для машин. Сельскохозяйственный и промышленный комплексы у них просто огромные. Казармы. Три больших сооружения, одно в центре, с куполом, второе южнее, похожее на бывший футбольный стадион. Третье, с западной стороны от реки, мы так и не поняли, что это. Такое впечатление, что его еще строили. Днем и ночью работали.
– И вы не контактировали с ними.
– Нет.
Президент показала на линию периметра.
– Вот это…
– Укрепления. Забор. Достаточно прочный, но не настолько, чтобы сдержать драков.
– Тогда зачем он, как думаете?
– Не могу сказать. Однако у Крукшенка была теория.
– Какая же?
– Чтобы не выпускать тех, кто внутри.
Президент поглядела на карту, а потом снова на Луция.
– И вы никогда об этом не говорили? Никому?
– Да, мэм. До сегодняшнего дня.
Повисло молчание. У Луция было впечатление, что вопросов больше не будет, что Президент узнала все, за чем пришла. Она убрала карту в папку. И встала со стула.
– Если позволите, Мадам Президент, скажите, зачем вы меня теперь об этом спрашиваете? Когда столько лет прошло.
Президент подошла к двери и постучала дважды. Загрохотали задвижки, и тут она повернулась к Луцию.
– Они сказали, вы усердно молитесь.
Луций кивнул.
– Тогда помолитесь о том, чтобы я оказалась не права.
26
Питер провел в лазарете десять дней. Три сломанных ребра, вывихнутое плечо, ожоги ступней и голеней, ссадины на ладонях, едва не до мяса, синяки и порезы по всему телу, столько, что и не счесть. Он потерял сознание, но, судя по всему, несмотря на все свои усилия, не смог расшибить себе голову. Болело все тело, больно было даже дышать.
– Как я слышал, тебе чертовски повезло, что ты вообще жив остался, – сказал врач, мужчина лет шестидесяти, с носом картошкой, покрытым сплошной сеточкой сосудов, проступивших на нем от многолетнего употребления бухла, с хриплым тягучим голосом. С пациентом он говорил в тоне, каким говорят с безнадежно непослушной собакой. – Лежи смирно, лейтенант. Ты в моих руках, пока я сам тебя не выпишу.
Хеннеман принял его доклад в тот же день, когда отряд вернулся в гарнизон. Питер был несколько не в себе, накачанный обезболивающими, и вопросы майора скользили сквозь его сознание, будто неясные силуэты, он воспринимал разговор так, будто это происходит не с ним, будто в соседней комнате разговаривают люди, едва ему знакомые.
– Мужчина, очень старый мужчина с изображением змеи на шее.
– Да, – подтвердил Питер, с трудом отрывая голову от подушки, чтобы кивнуть, что именно это они и видели.
– Сказал ли он, кто он такой?
– Игнасио, – ответил Питер. – Сказал нам, что его зовут Игнасио.
Очевидно, майор не понимал, что и подумать на этот счет. Как и сам Питер. Казалось, Хеннеман снова и снова задает одни и те же вопросы, лишь немного варьируя их. В какой-то момент Питер вырубился. Когда он открыл глаза, то уже был один. Как выяснилось потом, миновали сутки.
Он не видел никого, кроме врача, вплоть до четвертого дня, когда у его кровати появилась Алиша. К этому времени Питер уже мог сесть, левая рука висела на перевязи, чтобы ключица нормально срослась. В тот день его впервые отвели в сортир, знаменательный этап, хотя он и состоял из нескольких неуверенных шагов, которые совершенно лишили его сил. А теперь еще и поесть самому проблема, руки забинтованы, будто в рукавицах.
– Блин, хреново выглядишь, лейтенант.
Свет в палатке был неярким, достаточно, чтобы она смогла снять очки. Питер давно привык к оранжевому оттенку ее глаз, а вот остальным она их редко показывала. Сев на стул рядом с кроватью, она указала на чашку с кукурузной кашей, которую Питер с изрядным трудом пытался запихнуть себе в рот ложкой.