Они лежали на койке Майкла, прижавшись друг к другу. Несмотря на все усилия Лоры, Майкл так и не мог перестать думать о том, что случилось сегодня. Стоило ему закрыть глаза, как он снова видел лицо Эда, в бытовке, лицо человека, которого вот-вот поведут на виселицу.
– Что значит повезло?
– Что ты там был. Что ты сделал все, как надо.
– Ничего особенного.
– Вот и нет. Мужик помереть мог. Откуда ты знал, что делать?
Прошлое нахлынуло на него, будто волна боли.
– Меня сестра научила, – ответил Майкл. – Фельдшером была.
29
Город Кервилл, штат Техас
Они вернулись домой, когда кончился дождь. Мокрые поля, запах мокрой земли в воздухе, а потом они выехали из долины и увидели стены города, высотой в восьмиэтажный дом, на фоне бурых техасских холмов. У ворот они оказались в длинной очереди ожидающих – грузовые машины, служебные, пикапы Внутренней Службы, на которых сидели люди в массивных бронежилетах. Питер вышел, сказал водителю, чтобы тот оставил его контейнер в казарме, и показал часовому бланк приказа. Тот махнул рукой, и Питер двинулся вперед, по пешеходному тоннелю.
– Добро пожаловать домой, сэр.
После семнадцати месяцев за пределами города Питер ощутил сенсорный шок от заполненного множеством людей города. Он проводил здесь мало времени, слишком мало, чтобы привыкнуть к тесноте, шуму, запахам и множеству лиц. В Колонии никогда больше сотни человек не было, а здесь было больше сорока тысяч.
Питер дошел до хозяйственного отдела, чтобы получить жалованье. К деньгам он так до сих пор и не привык. «Равная доля», основа экономики Колонии, выглядела логичнее. У тебя есть доля, ты используешь ее на свое усмотрение, но она такая же, как у всех остальных, не больше и не меньше. Как могут эти клочки крашеной бумаги – «остины», так они их называют, по фамилии человека с высоким, будто купол, лбом и крючковатым носом, в странной одежде – соотноситься с реальной ценностью человеческого труда?
Администратор, гражданский, отсчитал жалованье из сейфа и со стуком положил банкноты на стол. Просунул через решетку ведомость, даже не глянув ему в глаза.
– Подпишите.
Деньги, толстая пачка банкнот в кармане, создали у Питера странное ощущение. Выйдя обратно под яркий солнечный свет, он стал задумываться, как бы побыстрее от них избавиться. До комендантского часа шесть часов – едва хватит времени, чтобы зайти в приют и на гауптвахту, а потом вернуться в казарму. У него лишь остаток сегодняшнего дня, колонна на нефтеперегонный завод отправляется завтра, в 6:00.
Сначала к Гриру. Чтобы не обидеть Калеба, уходя от него раньше сигнала. Гауптвахту разместили в старом здании тюрьмы на западном краю центра города. Он расписался в журнале посетителей. В Кервилле вечно приходится где-то расписываться, тоже непривычно, да еще ходить без ножа и пистолета. Уже собрался идти внутрь, когда охранник остановил его.
– Вынужден вас обыскать, лейтенант.
Будучи офицером Экспедиционного Отряда, Питер давно привык к тому, что его уважают по умолчанию, тем более это должен был бы сделать младший по званию служащий Внутренней Службы, которому не больше двадцати.
– Это действительно необходимо?
– Извините. Не я правила придумываю, сэр.
Это немного раздражало, но у Питера не было времени спорить.
– Тогда давай, побыстрее.
Охранник провел руками по рукам и ногам Питера, а затем достал из стола большую связку ключей и повел его к камерам, по длинному коридору, по сторонам которого виднелись массивные железные двери с крохотными окошками из армированного стекла. Воздух тяжелый, пахнет мужчинами. Они подошли к двери с номером шестьдесят два.
– Смешно, – сказал охранник, перебирая ключи. – К Гриру уже почти три года никто не приходил, а теперь сразу два посетителя за месяц.
– А кто еще приходил?
– Не моя смена была. Сами его спросите.
Найдя нужный ключ, охранник вставил его в замок и открыл дверь. Заскрипели петли. Грир, необутый, одетый лишь в брезентовые штаны, стянутые на поясе, сидел на краю койки. Его широкая грудь блестела от пота, а руки безмятежно лежали на коленях. Волосы, серебрящиеся сединой, спадали на широкие плечи, а густая борода, борода ветхозаветного пророка, скрывала половину лица. От него исходили глубочайшее спокойствие и ощущение внутреннего достоинства, будто он полностью подчинил ум и тело себе самому. Неловкий момент, когда он не подал виду, что осознает присутствие других, стоящих в дверях, и Питер задумался. Что же сделало с его сознанием это заточение? Но затем Грир поднял взгляд, и его лицо просияло.
– Питер. Вот ты и пришел.