– Добрый вечер, джентльмены, – сказала Эми.
Они осели вниз с легким удивлением на лицах. Луций и Эми подхватили их и аккуратно опустили на землю.
На противоположной стороне тоннеля их ждали две оседланные лошади. Луций подставил руки под ногу Эми, а потом вскочил на вторую лошадь, взяв поводья.
– Только одно хочу спросить, – сказал он. – Почему я?
Эми на мгновение задумалась.
– У каждого из нас такой есть, Луций.
– А Картер? Кто есть у него?
Ее взгляд стал непроницаемым, будто мысли унесли ее куда-то вдаль.
– Он отличается от остальных. Его фамильяр внутри его.
– Женщина в воде.
Эми кивнула.
– Он больше жизни ее любил, но не смог ее спасти. Она – его сердце.
– А нарики?
– Это его Легион, его потомки-Зараженные. Они убивают лишь тогда, когда иначе не могут. С ними тяжело. То, о чем думает он, о том и они думают. То, что снится ему, снится им. Им снится она.
Кони выбивали из земли облачка пыли. Едва миновала полночь, и единственным свидетелем их ухода было безлунное небо.
– Как мне снишься ты, – сказал Луций Грир. – Как мне снишься ты.
И они ускакали во тьму.
34
Братья, братья.
И снова во тьму. Хулио Мартинес, лишившийся своего Легиона, который развеяло по ветру. Хулио Мартинес, отвечающий на зов Зиро.
Пришло время. Настал час возрождения. Вы снова пробудите мир. Вы станете истинными властителями Земли, повелевая не только смертью, но и жизнью. Вы станете круговоротом времен года, станете силой, вращающей Землю. Станете кругом внутри круга. Станете самим временем, братья мои по крови.
В прежней жизни он был адвокатом, служителем закона. Стоял перед лицом судей, защищая обвиняемых перед присяжными, их собратьями. Специализировался на смертных приговорах, это был его конек как профессионала. Приобрел определенную славу и известность. Его звали повсюду. Не соблаговолит ли великий Хулио Мартинес, эсквайр, прийти на помощь такому-то? Позволит ли он уговорить себя взяться за дело? Рок-музыкант, вышибивший своей подружке мозги торшером. Сенатор от штата, замаравший руки кровью убитой шлюхи. Мамашка из пригорода, утопившая в ванной новорожденных тройняшек. Мартинес брался за все. Они были безумцами или не были. Они умоляли или не умоляли. Смертельный укол, крохотная камера или помилование. Хулио Мартинеса, эсквайра, не волновал исход дела. Его волновала лишь драма самого процесса. Знать, что кто-то обречен на смерть, но бороться с этой неизбежностью до конца – вот что захватывало его. Однажды, еще мальчишкой, он наткнулся на кролика, попавшего в ловушку. В хороший капкан, зубастый. Железные челюсти впились в лапку животного, пробив плоть до кости. Небольшие черные глаза, будто капельки масла, были полны осознания мудрости смерти. Мальчишка Мартинес был готов часами глядеть в них. Так он и сделал. Когда кролик почему-то никуда не делся к ночи, он отнес его в сарай, вернулся домой, поужинал и лег спать в своей комнате, наполненной игрушками и призами. Дожидаясь утра, когда он снова сможет смотреть на то, как умирает кролик.
Это продолжалось три дня. Три великолепных дня.
Так началась его жизнь и его поиски тьмы. У Мартинеса были причины для этого. Было логическое обоснование этому. И был свой особый метод. Тряпка, пропитанная спиртом, его верный провод и бесконечно полезный сантехнический скотч. Темные, сырые подвалы для дел его. Он выбирал женщин презренных, лишенных культуры и образования, не потому что презирал их или втайне желал их, но лишь потому, что их было легко заполучить. Никакого сравнения с ним, его прекрасными костюмами, прической кинозвезды и изысканным салонным языком общения. Они были телами, без имени и прошлого, без личности, и, когда приближался момент прихода, они не отвлекали его. Главным был расчет времени, точно рассчитанный момент кульминации. Древнее, как мир, единство секса и смерти.
Для этого потребовался некоторый навык. Были и промашки. Конечно, были, он был вынужден это признать. Случайно все это могло превратиться в комедию. Первая умерла как надо, но слишком рано, вторая так брыкалась, что все выглядело фарсом, третья так жалобно рыдала, что он с трудом смог отвлечься. Но потом была Луиза. Луиза в накрахмаленной одежде официантки, хрустящей, в соблазнительных туфлях, в совершенно не соблазнительном фартуке официантки. Сколь прекрасно она рассталась с жизнью! В каком исключительном экстазе он сделал это! Она стала будто дверью, открывшейся в великое и неведомое, вратами в бесконечную тьму небытия. Это переживание будто стерло его, будто развеяло, будто ветры вечности пронизали его, очищая. Все, чего он ждал, и даже больше.