Это было что-то еще.
Когда Грир ринулся через поле, справа от него появилась другая бегущая фигура. Гриру было достаточно мельком глянуть туда, чтобы убедиться в том, что уже знал его мозг. Это был Питер. Как и Нина, он кричал и размахивал руками. Но что-то изменилось. И Зараженные тоже почувствовали это. Они резко выпрямились и принялись дергать носами, принюхиваясь.
Питер был обнажен по пояс, и его грудь была залита кровью – теплой, свежей, живой кровью, потоками крови, стекающими по его рукам и груди из длинных изогнутых ран от клинка, все еще зажатого в его руке. Его цель была понятна. Он хотел увести Зараженных от Алиши и Эми, приманивая их на себя. Он был приманкой, но где же ловушка?
Ловушкой был Уолгаст.
И Грир услышал.
Я Уолгаст.
Я Уолгаст.
Я Уолгаст.
Грир побежал.
Алиша тоже увидела это.
Эми все еще была сцеплена с телом Мартинеса. Цепи перехлестнулись и завязались узлом, чем больше она тянула их, тем сильнее затягивался узел. Завывая от отчаяния, Алиша подняла голову и увидела Питера, бегущего к Зараженным, увидела, как их тела резко повернулись, как их головы поднялись, а глаза заблестели животным блеском, предвкушением убийства.
«Питер, нет, – подумала она. – Только не ты. Только не ты, после всего этого».
Она не увидела, как Эми освободилась. Мгновение она еще была рядом, а в следующее мгновение ее уже не было. Потом найдут пустые кандалы, там, где она их оставила, прикрепленные к цепям, все так же обвивающим тело Мартинеса. В последующие дни каждый из них много думал об этом, и у каждого было свое мнение. Для некоторых это означало одно, для других – другое. Это было загадкой, как была загадкой сама Эми. И, как любая загадка, она столько же говорила о смотрящем, как и о том, на что он смотрит.
Но это случилось позже. За долю секунды Алиша поняла, что Эми нет, и бросилась прочь. Будто полоса света, будто падающая звезда. И упала, на Питера.
– Эми…
Это было все, что она успела сказать.
Потому что Уолгаст любил ее.
Потому что Эми стала ему семьей и домом.
Потому что он не в силах был бы увидеть ее смерть.
Питер Джексон, лейтенант Экспедиционного Отряда, услышал, увидел и почувствовал это. Наконец-то почувствовал. За то мгновение, что они встретились взглядами, в него излилась вся жизнь Уолгаста. Его всеобъемлющая печаль. Его горькие потери и болезненное раскаяние. Его любовь к забытой девочке, его долгое странствие сквозь столетие ночи. Он видел лица, видел силуэты, видел картины прошлого. Малышка в колыбели, женщина, протягивающая руки, чтобы взять ее на руки, они двое, окутанные едва ли не святым ореолом. Он увидел Эми такой, какой она была, маленькой девочкой, наполненной странной силой, одинокой. Огни карусели, звезды в зимнем небе, силуэты ангелов в снегу. Будто эти видения всегда были частью его, будто повторяющиеся сны, которые он вспомнил только что. Он ощутил глубочайшую благодарность за то, что узрел их, что стал им свидетелем в последние секунды своей жизни.
Идите ко мне, подумал он. Идите ко мне.
Он стремглав побежал. Он вверил себя Богу. Чувствовал, но не видел, что Грир бежит к нему, как выпрыгивает позади него Уолгаст, прижимая к груди бомбу и целясь в центр стаи. И в последнее мгновение Питер услышал слова.
Эми, беги.
Отец…
Я люблю тебя.
Падая, Уолгаст врезался в гущу стаи, держа когтистый палец над кнопкой взрывателя. А Эми точно так же упала на Питера, чтобы отшвырнуть его подальше, чтобы принять предназначенный ему удар на себя. В ярости своей Двенадцать обрушились на Уолгаста – Уолгаста Истинного, Отца Всего, Того, Кто Любил – и на том месте, где он стоял, разверзлась дыра в пространстве, темная ночь превратилась в сияющий день, и небеса потряс гром.
65
В последовавшие минуты казалось, что здесь два города, – огромные трибуны, где царил хаос, и поле внизу, место итога, наполненное внезапным спокойствием. Начало и конец рядом, но отдельно друг от друга. Вскоре они слились, когда толпа, истощив силу своего восстания, осознала потрясающий факт свободы и начала рассасываться. Все пошли куда хотели, даже на поле. Один за другим они осознавали, робко шагая, ощущение свободы в их телах. Однако в первый момент сражающиеся на поле оставались сами по себе, окончательно осознавая, кто жив, а кто погиб.