Осень, 97 г. П. З.
23
Он вернулся к Эми, наконец-то. Вернулся к ней во снах.
Иногда они оказывались в одном месте, иногда – в другом. Они были историей того, что произошло, были событиями и ощущениями прошлого, проигрываемыми заново, они были путаницей, компиляцией, наложением образов, которые, сменив порядок, казались чем-то совершенно иным. Они были ее жизнью, ее прошлым и настоящим, перемешанными между собой, они настолько овладевали ее сознанием, что, просыпаясь, она пугалась, понимая, что на самом деле существует в обычной реальности, состоящей из твердых объектов и в линейном времени. Будто мир бодрствования и мир снов поменялись местами, и мир снов казался намного более живым и ярким, таким, что воспоминания о нем не угасали, сколько бы она ни шла путями яви. Она могла наливать воду из чайника, читать детям, усевшимся в круг, мести листья во дворе, и вдруг, безо всякого предупреждения, ее сознание погружалось в иные ощущения, будто она соскальзывала, пробивая оболочку видимого мира и опускаясь в течение незримых подземных рек.
Карусель, вращающиеся огни, звон, звенящая, как колокольчики, музыка. Вкус холодного молока и сахарной пудры на губах. Залитая синим светом комната, ее сознание, погруженное в лихорадку, звук голоса – голоса Уолгаста, аккуратно выводящий ее из тьмы.
Вернись ко мне, Эми, вернись.
Самым ярким из всех был сон с комнатой – грязной, затхлой, груды одежды на полу, контейнеры с несвежей едой повсюду, безжалостно орущий в углу телевизор, женщина, которая, как понимала Эми, приходилась ей матерью – это она осознавала с безнадежной тоской, – которая лихорадочно ходит в этой тесноте, собирая вещи с пола и бросая в сумки. Эми, милая, давай просыпайся. Эми, нам надо идти. Они уезжали, ее мать уезжала, покидала ее, мир раскалывался надвое, в одной части – Эми, в другой – ее мать, и момент этой разлуки становился неестественно долгим, как будто она глядела на мать с кормы лодки, уходящей от причала. Она знала, что там происходило, в этой комнате, там, где начиналась когда-то ее жизнь. То, что она видела, было сродни рождению.
Но там были не только они двое. Уолгаст тоже был там. Бессмыслица, Уолгаст появился в ее жизни позже. Однако логика сна была иной, она состояла в том, что его присутствие было постоянным, но совершенно незаметным. Уолгаст был там просто потому, что он был. Поначалу Эми ощущала его присутствие, не как телесное нечто, будто призрачное свечение, ощущение, повисшее надо всем. Чем сильнее она чувствовала, что мать от нее уходит по каким-то срочным, совершенно личным причинам, которых Эми не знала и не понимала – просто случилось нечто ужасное, – тем сильнее становилось ощущение его присутствия. Ее охватывало глубочайшее спокойствие, она смотрела на все с отстраненностью, понимая, что эти события, пусть они и казались живыми и реальными, на самом деле произошли очень давно. Она одновременно ощущала их, будто впервые, и в то же время вспоминала о них, была и действующим лицом, и наблюдателем, и вдруг видела, как Уолгаст сидит на краю ее кровати, а матери нигде нет. Он был в темном костюме и галстуке, но с босыми ногами. Пристально глядел на свои руки, держа их перед собой и сомкнув кончики пальцев. «Вот церковь, вот шпиль, дверь откроешь, людей встретишь», – напевал он, сплетая пальцы, все, кроме указательных. «Привет, Эми».
– Привет, – сказала она.
Прости, что меня не было. Я скучал по тебе.
– Я тоже по тебе скучала.
Пространство между ними изменилось, комната погрузилась во тьму, в которой существовали лишь они двое, будто двое актеров на залитой лучами прожекторов сцене.
Что-то меняется.
– Да, я тоже так думаю.
Тебе понадобится идти к нему, Эми.
– К кому? К кому мне надо идти?
Он отличается от остальных. Я это сразу понял, как только его увидел. Стакан чая со льдом. Он больше ничего не хотел, просто прохлады в жару. Он любил ту женщину всем сердцем. Но ты же это знаешь, так, Эми?
– Да.
Океан времени – вот что я ему сказал. Вот, что я могу тебе дать, Энтони, – океан времени.
Его лицо внезапно наполнилось горечью.
Знаешь, всегда ненавидел Техас.
Он не мог посмотреть на нее. Эми чувствовала, что для этого разговора это не требовалось. Да и не было дозволено.
Я вот про базу отдыха подумал. Мы двое читали, играли в «Монополию». Парк Плейс, Бордуок, Мервин Гарден. Ты меня всегда обыгрывала.
– Думаю, ты поддавался.
Он усмехнулся.