– Приходи к нам завтра на пленум…
И Настя почувствовала, что Сергей зовет ее на свидание. И как было теперь объяснить священнику, почему у тебя все сжалось в груди и почему защекотало в ладошках, когда мужчина пригласил на пленум тем тоном, каким приглашают поужинать где-нибудь вместе.
Свечки потрескивали. Подбежал мальчик-алтарник. Что-то прошептал батюшке на ухо. Батюшка кивнул. Потом спросил Настю:
– Ты уже была с ним?
– Да, – ответила Настя честно.
И вдруг поняла, что все уже как будто случилось. Она еще не знала, как выйдет замуж за Сергея Удальцова, но это уже как будто случилось. Она не знала, что у них будет двое детей. Что она вступит в Авангард красной молодежи. Что станет пресс-секретарем Авангарда красной молодежи. Что каждый вечер, когда муж будет приходить домой, они будут разговаривать за ужином о партийных делах. Но это уже как будто случилось.
Она не знала, что однажды они с мужем раскроют в рядах АКМ стукача, доносящего в ФСБ о всех предстоящих пикетах и акциях. Что выгонят этого человека. И что Анпилов вступится за него, скажет: «Хорошо, что есть стукач, пусть ФСБ приглядывает, кабы вы чего не натворили». Что придется после этих слов выйти из «Трудовой России».
Она не знала, что Сережина мама будет приходить по утрам в дни митингов посидеть с детьми и будет говорить: «Осторожно, Настя, учти, если тебя арестуют, я больше не буду сидеть с твоими детьми и отпускать тебя на митинги».
Она не знала, что однажды на митинге «Антикапитализм» ее арестуют, бросят на металлический пол тюремного автозака, навалят сверху еще гору арестованных и станут бить по голове сапогами и превратят лицо в сплошной синяк, и вырвут клоками волосы.
Она не знала, что однажды один из их товарищей, студент-химик, соберет самодельную бомбу и попытается взорвать ее у входа в правительственное здание. И что Сергея посадят из-за этого несостоявшегося взрыва как организатора уже не по административной статье, а по уголовной. Хотя Сергей понятия не будет иметь о бомбе. Хотя бомба будет скорее фейерверком, чем боеприпасом. И ей придется объяснять сыну, почему папа в тюрьме. Она не знала, что придут жестокие времена. Что даже несанкционированный пикет будет считаться не административным нарушением, а уголовным преступлением, экстремизмом.
Она не знала, что каждый раз каждый Марш несогласных ее мужа будут арестовывать первым и отпускать последним. И каждый раз она будет бегать по отделениям милиции и спрашивать, не видел ли кто Сергея Удальцова. Она не знала ничего этого, но поняла вдруг, что все уже как будто случилось. Свечки потрескивали. Священник расправил епитрахиль и сказал:
– Ты уже его жена. Единая плоть. Помогай мужу. Это твой крест. Всегда будь с ним рядом.
Он хотел добавить еще «в горе и в радости, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас». Но не стал добавлять. Просто благословил. Накрыл Насте голову епитрахилью и отпустил ей грехи – вольные и невольные.
Глава 8
Максим Громов: человек, который курит, но не выбрасывает окурки, а кладет в карман
Если тебя поместили в штрафной изолятор, то получается, что сидишь в трижды тюрьме. Вокруг тебя лагерная зона: вышки, колючая проволока. Посреди зоны стоит лагерная тюрьма для провинившихся заключенных. А посреди тюрьмы – штрафной изолятор для заключенных, провинившихся в тюрьме.
Одиночная камера штрафного изолятора узкая, как пенал. После подъема надзиратели требуют прислонить к стене сколоченную из деревянных реек шконку. Шконка прицепляется к стене железной скобой, подобно тому, как прицепляются к стене поднятые полки в плацкартных вагонах. Поролоновый коврик, служащий ночью матрасом и постелью, требуют засунуть между шконкой и стеной. Из мебели остается только узенький бетонный столбик посреди камеры – табурет. И столбик чуть пошире – стол. Сидеть на табурете получается только одной ягодицей. Ложиться нельзя. Даже на пол.
Под потолком сияет яркая лампочка. Сквозь окно, выходящее во внутренний двор тюрьмы, забранное решеткой и закрытое сплошным деревянным щитом, солнечный свет не попадает. И воздух с улицы не попадает тоже. Зато льется музыка. Громкая музыка. Детские песенки или записанные на магнитофонную пленку крики муэдзина. Это называется «музыкальная шкатулка» – род пытки. Десять часов подряд звонкий детский голос выводит: «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной», а ты один в камере. Или взрослый голос по-арабски кричит: «Вставайте, молитва лучше сна», а ты рад бы лечь, но некуда.