Было теплое летнее утро. Самый рассвет. Красное рассветное солнце. Ворота открылись на небольшую щель. Максим шагнул наружу. Дорога от лагеря прочь петляла вольно. Домишки какие-то, перелески. Из ближайшего перелеска к Максиму бежали люди, три человека, двое мужчин и женщина. Максим на секунду подумал, что это провокаторы, но через секунду уже признал в этих бегущих людях своих товарищей, которые знали, знали, что политических отпускают на рассвете, и караулили тут с полуночи.
Они обнялись. И пошли в обнимку, пошли мимо перелесков к реке Белой. Максим снял с себя одежду и вошел в воду. Сел на кургузый камень посередине реки. И встречавшая его девушка протянула ему жиллеттовскую бритву, карабкаясь по камням, оскальзываясь в воду и смеясь, что замочила сандалии. И Максим скоблил щеки, и бритва была острой, и вода была холодной, и солнце было теплым.
И вы не знаете, какое это счастье.
Глава 9
Наталья Морарь: красивая шатенка с карими глазами
– Мне запрещен въезд в Россию! Илья! Мне запрещен въезд в Россию!
Израильский рейс прилетает поздно. Тот зал в аэропорту Домодедово, где стоят будки паспортного контроля и проведена красной краской по полу символическая линия российской границы, был пуст. Ни души. Поэтому крик получился гулкий.
– Мне запрещен въезд в Россию! Илья!
Десять часов назад Наташа Морарь гуляла еще со своим женихом Ильей Барабановым вдоль моря в Кесарии. Они были в командировке. Командировка больше была похожа на отпуск или экскурсию. Они отстали от группы российских журналистов, приглашенных в Израиль узнать что-то там такое про Холокост, и бродили, взявшись за руки, по пляжу. Был декабрь 2007 года, двадцать градусов тепла. Ветер трепал длинные Наташины волосы. Ветер сорвал штандарт с флагштока приморской гостиницы и тащил куда-то в сторону Ливана. Ветер гнал волны ложиться на песок к их ногам, и Наташа убегала от волн и смеялась, когда промочила сандалии. Но было нестерпимо грустно. Они прожили вместе целый счастливый год и теперь как будто прощались друг с другом. Было так грустно десять часов назад, как будто они знали, что действительно прощаются друг с другом.
Четыре часа назад они сели в самолет в Тель-Авиве и самолет взял курс на Москву. Наташа видела в иллюминатор мрачное по ночному времени море и рассыпанные по морю огонечки теплоходов и яхт. Они дремали, обнявшись, целых два часа перед расставанием потратив на сон.
Сорок минут назад, когда самолет приземлился, они шли по аэропортовому рукаву в заполошной и суетливой толпе, каковую умеют составить только евреи, если вести их куда-то толпой: «Сонечка, где твоя корзинка?.. Дети, дети, держитесь за руки, вы потеряетесь, дети!.. Яша, закутай горло, у тебя кардиостимулятор!..» Они стояли в очереди к будке паспортного контроля почти в самом хвосте этой заполошной толпы. Наконец Наташа подошла к пограничнице, протянула свой паспорт гражданки Молдавии и поздоровалась. Пограничницы же в этих стеклянных будках традиционно суровые и не здороваются никогда. Они только смотрят строго на фотографию в паспорте, на тебя, опять на фотографию. Как всякому пересекающему российскую границу иностранцу, Наташе захотелось пуститься в пояснения, что, дескать, документы у нее в полном порядке, что между Молдавией и Россией – безвизовый режим, что Конституция РФ гарантирует свободу передвижения… Но Наташа смолчала, понимая, что пограничница не улыбается и не здоровается просто по привычке, а не в связи с тем, что увидела молдаванку. Мрачная женщина долго рассматривала Наташин паспорт, засовывала его в какой-то сканер, стучала по клавишам компьютера – так долго, что соседние очереди иссякли, Илья прошел паспортный контроль в другом окошке и отправился поджидать чемоданы, долженствовавшие с грохотом вывалиться из чрева аэропорта на транспортерную ленту и кружиться на транспортерной ленте, ища хозяев.
Он прошел паспортный контроль, и вокруг Наташи никого не стало на российской границе. И когда никого не стало, пограничница спросила:
– Вы Морарь Наталья Григорьевна?
И Наташа испугалась. Потому что в молдавских паспортах не пишут отчеств. Узнать отчество из паспорта пограничница не могла. Стало быть, узнала из компьютера: из письма какого-то, из предписания – от безликой государственной машины, которая, оказывается, ищет зачем-то Наталью Григорьевну Морарь, внесла ее в память, пока та разгуливала с любимым человеком по пляжу в Кесарии. Ничего хорошего из такого вопроса не следовало. Наташа ответила:
– Да, я Морарь Наталья Григорьевна.
Явился старший пограничный офицер. Отозвал Наташу в сторону, повел в какую-то комнату, попросил предъявить пресс-карту, попросил показать билет, спросил, нету ли каких еще документов, удостоверяющих личность, и потом сказал наконец: