Офицер привел ее в крохотную комнатку. Два метра на три. В комнатке была розетка, лавка, составленная из четырех пластмассовых стульев, и ни одного окна.
– Меня депортируют? – собралась с мыслями Наташа. – Депортация возможна только по решению суда.
– Вас не депортируют, – парировал офицер. – Вам запрещен въезд.
– Тогда почему я должна находиться в камере для депортированных? Почему я не могу посидеть в зале ожидания, в баре?
– Заходите!
Офицер мягко подтолкнул Наташу в эту камеру без окон и закрыл за Наташей дверь.
Мысли изгнанника
Наташа сидела в этой крохотной камере, и разные мысли прыгали у нее в голове. Когда это началось? Почему? Когда? В школе? Как это получилось, что еще в школе она была неизменной заводилой всех ребяческих бунтов и революций? Почему? Она не должна была. Она должна была быть тихой и благодарной. Девочка из маленького города Хынчешты, из такой провинциальной дыры, где нет ни малейшего шанса не то что на хорошее образование и карьеру, а даже и на приличное замужество. Потому что все мужчины, которые чего-то стоят, заведомо уехали из Молдавии на заработки в Москву. Девочка из полунищей семьи, где целую неделю на ужин может быть только пустая фасоль или пустые макароны. Где в качестве роскоши покупают только цветы и газеты. Потому что цветы прекрасны, девочка, а в газетах пишут про большой и сверкающий мир, в который ты никогда не попадешь, бедная девочка.
Все, что могла сделать для Наташи мама, так это переехать в Кишинев и отдать дочку в русскую школу: может быть, когда-нибудь, как-нибудь… Но школа была плохонькая. С этаким образованием нечего было и мечтать о поступлении в университет. И тут Наташе повезло: в их плохонькую школу пришла подрабатывать учительница физики из самого лучшего в Кишиневе частного лицея «Гаудеамус». Эта учительница решила почему-то, что Наташа – математический гений, и уговорила директора лицея, где обучение стоило невероятные для Молдавии сто долларов в месяц, взять девочку бесплатно.
Наташа должна была быть тихой и благодарной. Но однажды эта самая учительница запретила закрыть окно во время урока, а под окном сидела Наташина не подруга даже, а просто одноклассница Люда. Люда была простужена в тот день. Ей было холодно сидеть под открытым окном. Ее знобило. А Наташе вдруг показалось, будто нет ничего на свете важнее этого окна и этой простуженной Люды, и она крикнула учительнице: «Так же нельзя!» И дети ведь всегда кричат вместе: они кричали, что надо закрыть окно, а учительница поставила им всем двойки. Дети взбунтовались, ушли с урока, нажаловались директору. А на следующий день учительница подготовила от имени детей письмо, в котором говорилось, будто не было никакого окна и никаких несправедливых двоек, а просто они дурные дети. И на уроке учительница потребовала, чтобы дети это письмо подписали. И первой она обратилась к Наташе Морарь, своей любимице, своей протеже, которая должна была быть тихой и благодарной.
– Ну, Наташа, подписывай.
Наташа встала, потому что школьный этикет предполагал вставать, когда к тебе обращается учитель. Подошла к учительскому столу, раз уж встала. Посмотрела на лживое письмо на столе и сказала:
– Нет, я не подпишу.
И направилась к выходу. Это ее «нет» означало потерю покровительницы и отчисление из лицея «Гаудеамус». «Нет» означало, что ради простуженной одноклассницы Люды Наташа упустила свой единственный шанс. Девочка подошла к двери, распахнула дверь и шагнула вон из класса, как святой Симеон – в глухонемые объятия смерти. Но если у святого Симеона за спиной гулюкал Младенец, то у Наташи за спиной был грохот отодвигаемых стульев, ропот и топот ног. Весь класс выходил за ней следом. И даже не оглядываясь, Наташа поняла, как это, как это бывает, когда тебя поддерживают люди, когда люди, черт их возьми, идут за тобой. И никто не отчислил ее из лицея «Гаудеамус». И в одиннадцатом классе, увлекшись против ожиданий не математикой, не физикой, а социологией, Наташа написала научную работу про возможности скрытого психологического влияния на молодежь, и директор лицея с гордостью послал эту Наташину работу на конкурс ученических научных работ в Москву.
Трик-трак! Дверь в камеру для депортированных открылась. Давешний офицер ввел бессловесного и испуганного таджика. Таджик присел на краешек лавки, а офицер вышел и снова запер дверь.