Выбрать главу

Я выпил. Попутчик мой поставил непочатую рюмку на стол, тяжело вздохнул и проговорил:

– А ведь мы тебя сейчас брать будем, Валера. Я полковник ФСБ Щеглов.

Я улыбнулся. Как в случайных знакомствах с девушками всякая пьяная сволочь представляется кинорежиссерами или нефтяными магнатами, так в случайных знакомствах с мужчинами всякая пьяная сволочь представляется офицерами ФСБ. Это придает значительности. И я улыбнулся. Но Щеглов продолжал.

– И ты думаешь, мы будем брать тебя за Марши несогласных? Нет, Валера! Ошибаешься! Ты битцевский маньяк. Ты убил четверых девочек. Детей, Валера! Они дети были, а ты убил их!

У меня по спине побежал холодок. Историями про битцевского маньяка действительно на протяжении последних нескольких месяцев пестрели страницы желтых газет. Легко было предположить, что в пьяном сознании Щеглова (или как его там) перемешались все последнего времени мифологемы, властвующие умами россиян: патриотизм, ФСБ на страже Родины, американские шпионы, битцевский маньяк… Двинуть просто пьяной сволочи промеж ушей, допить водку, сунуть сто рублей официантке, чтобы не вызывала охрану, и пойти спать. Но предательский холодок бежал по спине, и кровь бросилась в голову, и в висках стучало – от осознания беспроигрышной подлости, породившей в пьяном мозгу моего попутчика эту псевдофээсбэшную псевдоспецоперацию по моему задержанию. Я-то и все, кто участвует в Маршах несогласных, – мы готовились к репрессиям, мы часто о них разговаривали, но представляли себе, что арестованы будем за несанкционированные митинги, за антиправительственные статьи, за публичную оппозиционность. И как же я не подумал? Битцевский маньяк! Молодые лимоновцы сидят же не за то, что расклеивали антиправительственные листовки или готовили Марши несогласных. Сидят же как миленькие за распространение наркотиков, несмотря на то, что наркотики подкинуты им оперативниками во время задержания. И даже их родители верят в причастность собственных детей к наркоторговле. Михаил Ходорковский сидит же не за то, что пошел в политику, а за отмывание денег. Манана Асламазян попала же под следствие не за то, что руководила свободной школой журналистики, а за контрабанду. Идиот! Ты надеялся подвергнуться репрессиям за свободолюбивые статейки? Хрен тебе! Что ты будешь делать, если подвергнешься репрессиям за хорошо срежиссированное в видеомонтажных ФСБ изнасилование малолетних? Каково тебе будет, когда ни друзья, ни родные дети, ни даже родная мать не поверит, что доказательства твоей виновности, приведенные в желтых газетах и телевизионной программе «Чистосердечное признание», – фуфло с первого до последнего слова?

Идея записать меня в битцевские маньяки была такой подлой, что я даже на секунду поверил, будто вокруг меня действительно происходит спецоперация, а человек, сидящий напротив меня – действительно полковник ФСБ. Я сграбастал его за шиворот и притянул через стол к себе. Меня обдало смрадное дыхание. Изо рта Щеглова воняло гнилью, окурками и чесноком.

– В глаза мне смотри! – крикнул я. – В глаза! Кто ты?

– А-а-а! Испугался? – расплылся Щеглов в пьяной улыбке.

– В глаза! Кто ты? – Я вспомнил фразу, которую кричала не желавшему представляться сотруднику ФСБ одна из матерей Беслана. – Кто твои отец и мать?

Я, наверное, кричал довольно громко. Все посетители ресторана обернулись на меня, а официантка, полная блондинка, едва протискивавшаяся между рядами столиков, подошла и примирительно сказала:

– Мальчики, ну не ссорьтесь.

Я разжал руки, и Щеглов, не удерживаемый больше мною, упал лицом на стол, перевернув так и не выпитую рюмку и заехавши ухом в недавно принесенный ему заправленный майонезом салат. Сопровождавшие поезд охранники как по команде вошли в вагон-ресторан, подняли Щеглова и унесли прочь. Я спокойно расплатился. Допил чай с капровым жуком. И собирался уж было брести по вагонам к своему купе, но тут поезд остановился на большой станции, и это была Тверь.

Двери вагонов растворились. Посетители ресторана и немногие полуночники из других вагонов вышли на платформу покурить. Я тоже вышел. Поезд должен был стоять как минимум минут десять. Я закурил и направился к своему вагону по платформе. У вагона рядом с проводницей стоял прилично одетый и совершенно трезвый молодой человек. Он сказал, поджигая сигарету:

– Ужасная сцена была сейчас в ресторане. Но вы хорошо держались.

– В смысле? – переспросил я, не припоминая, чтобы этот молодой человек был среди посетителей ресторана.