А друзья рассказали Наташе, что после этого ее выступления и до того, как встретить Наташу в фойе, Литвинович кричала: «Кто она такая, эта Морарь! Как она смеет! Я сделаю все, чтобы ее в «Другой России» не было».
Вечером эту историю Наташа рассказала другу своему Илье в кафе «Билингва», где шумно, дешево, очень невкусно, книжный магазин и собираются люди, которым важно, чтобы было дешево и чтоб был книжный магазин. Тут-то у Ильи и возник план. Это был план, стратегия: на следующий день вечером он выпивал со своей начальницей, заместителем главного редактора оппозиционного журнала «The New Times» Евгенией Альбац и к слову ввернул, что Морарь, дескать, уходит из «Другой России».
– Наташка! – позвонила Альбац Наташе немедленно. – Наташка! – у Альбац есть манера вставлять во все имена уменьшительные суффиксы (Наташка, Илюшка, Барабашка). – У меня гениальная идея! Приходите к нам работать!
– Я же не журналист, – опешила Наташа.
– А ничего! Научим! Понимаете, – у Альбац есть манера сразу пускаться в объяснения, – журналистика это такая профессия, которую надо попробовать, чтобы понять, будете ли вы заниматься ею всю жизнь. Приходите! Попробуйте!
И Наташа пришла. В сущности, ей просто некуда было деваться. Людей, работавших на «Открытую Россию» Ходорковского и тем более на «Другую Россию» Каспарова, ни на какие другие работы не берут. Разве только в последний оппозиционный журнал «The New Times» или на последнюю оппозиционную радиостанцию «Эхо Москвы».
Наташа не умела брать интервью, не умела задавать вопросы, не умела придумывать темы, не умела проверять факты, не умела складывать слова. Каждый понедельник, тем не менее, ей надо было заявить на редколлегии тему в очередной номер и каждый раз к пятнице ей надо было написать на эту тему статью. Илья, сидевший с нею за соседним столом, помогал ей. Он был опытным журналистом, хоть и на год Наташи младше. Неповторимая атмосфера запуска нового журнала, когда люди работают без сна, спорят до хрипоты и все время что-то вместе выдумывают – она была такова, эта атмосфера, что люди в этой атмосфере влюбляются друг в друга, особенно если этим людям по двадцать три года. Однажды вечером, когда Альбац, обычно подвозившая Наташу домой, уехала в командировку, проводить девушку домой взялся Илья. В такси на заднем сиденье он только взял Наташу за локоть и только немножко потянул к себе. Но это было как разряд электрического тока. Как бархатная молния.
В это время Наташа делала расследование про «черную кассу» Кремля. Про то, что если политическая партия находит себе спонсора, то спонсор сначала должен отправлять свои пожертвования в Кремль, и оттуда уже деньги будут перечисляться партии за вычетом двадцати процентов. До этого Наташа делала расследования про связи Кремля с «Райффайзен-банком» и про связи Кремля с социологической службой ВЦИОМ.
Они ехали в такси и целовались. Они не думали о том, что через пару месяцев знакомый из администрации президента скажет Илье по секрету за кружкой пива, что Наташиными расследованиями очень недовольны на самом верху. Они целовались и не думали, что через десять месяцев, прочтя очередную Наташину статью, замглавы администрации президента скажет: «На хуй эту Морарь!» Они целовались и не думали, что через год Наташе будет запрещен въезд в Россию. Если они о чем-то и беспокоились, так только о том, как скрыть свой роман от начальницы.
Трик-трак! Кишиневский самолет улетает на рассвете. Пограничный офицер отпер дверь пересыльной камеры, вывел Наташу, провел по пустому еще аэропорту, составляя ей конвой, и посадил в самолет. Стюардессы были сонные. Зато пилот был лихач или, возможно, чем-то расстроен. С середины взлетной полосы он решительнее, чем принято, потянул штурвал на себя, и самолет ушел вверх свечкой.
Возвращение
Илья приехал к ней в Кишинев буквально через пару дней. Потом приехал еще через неделю. Потом еще через неделю. Первое время Наташа находилась в состоянии эйфории, каждый день раздавала интервью, писала запросы в консульство, подавала жалобы в суд. Но эйфория прошла, и Илья стал замечать в глазах Наташи особый вид тоски. Тоска ведь различается. Есть неповторимое выражение тоски в глазах у людей, сидевших в тюрьме. И другое выражение тоски – у людей тяжело больных. А такой тоски, как у Наташи в глазах, Илья никогда прежде не видел. Он никогда прежде не видел глаза изгнанника.
Разумеется, ни через несколько дней, как обещал Илья в аэропорту, ни через неделю, ни через месяц вернуть Наташу в Москву не удавалось. Странички в паспорте Ильи быстро заполнялись штампами о пересечении государственных границ России и Молдавии.