На листке значилось:
Мария Магдалена Рамирес
224 Калле де лас Флорес
Трухильо 9490 Перу.
Макса буквально прошибло.
Это было неуловимое имя, державшееся в глубинах памяти, в тени, где-то под поверхностью. И вот оно опять перед ним, словно тайнопись, проступившая вдруг на листке блокнота. Да, это оно. Память не лжет.
Мария — так звучало первое из двенадцати имен, явившихся ему в том предсмертном ощущении.
Ошарашенный Макс обвел глазами серебряную блузку девушки и снова уткнулся в написанное.
Серебро — именно таким был цветовой оттенок, на котором проглянуло имя девушки восемь лет назад, когда Макс недвижно лежал на полу клиники. Это не простое совпадение. Несомненно, здесь должен быть какой-то более глубокий, сокровенный смысл, возможно, связь, которой надлежит изменить их жизнь. Быть может, Мария и есть истинная наперсница его души, оттого ему и было выказано ее имя?
Путаясь от волнения, Макс попытался довести до Марии то, что они, наверное, неспроста связаны между собой.
— А знаешь, может, я оказался в Перу лишь для того, чтобы встретить тебя, — развивал он свое предположение. — Может, мы и в самом деле предназначены друг другу или же нас объединяет какая-то важная участь.
К его облегчению, Мария не сочла такие словеса за бред сумасшедшего. Эти странные ощущения, внезапно охватившие их обоих, она восприняла на редкость адекватно.
— Мир огромен и непостижим. Мы никогда не сможем понять того, что в нем происходит, — в такт ему сказала она. — Если нам суждено быть вместе, то это так или иначе сложится. А вот если ты сейчас не уйдешь, то опоздаешь на самолет, а мои родители точно не дадут мне узнать конец этой истории.
Девушка улыбнулась и вновь перешла на серьезный лад:
— Я люблю тебя, видимо, всегда любила и буду любить. Я чувствую куда более крепкую связь именно с тобой, чем с кем-нибудь из знакомых мне людей — друзей ли, братьев, а то и родителей. Не сомневаюсь, наши жизни пересеклись по какой-то важной причине. Но я не вижу, как мы можем изменить свою судьбу.
Мария поцеловала его напоследок, встала и пошла к выходу из сквера. Макс в одиночестве сидел на скамейке и размышлял, как у нее получилось произнести те самые слова, которые сказала ему мать, когда он возвратился из безжизненности.
Глава 8
Поиск продолжается
Июнь 1973 года
Остров Пасхи.
Стоунхендж.
Гластонбери.
Музей Человека в Лондоне, пещеры Ласко во Франции, Афины, остров Санторин у побережья Греции.
Во всех этих и им подобных местах Макс организовывал встречи с учеными, археологами, эксцентричными пройдохами и откровенными чудаками, которые что-нибудь да вносили в общий замысел, расширяя ареалы и масштаб поиска древних тайн.
За всем этим он пусть урывками, но беспрестанно думал о Марии Магдалене Рамирес, прежде чем снова переключиться на аренду автомобилей и катеров, заказ авиабилетов и всего прочего, что способствовало успешному функционированию бригады киношников.
По ходу работы постепенно установилась накатанная схема. Макс прибывал на место первым и выходил на тамошних представителей власти, директоров музеев и прочих официальных лиц, от которых требовалось разрешение. Далее он лично выезжал или вылетал на объекты предстоящих съемок и лишь по завершении этого встречал в международном аэропорту — ворота любой страны — свою передвижную группу.
Заправилой съемочной бригады был Ури Улик, считавшийся в своем поколении едва ли не лучшим оператором панорамных съемок — так сказать, и в дождь и в зной. Слабостью этого поджарого тридцатилетнего норвежца, находящегося в безупречной физической форме, были сауны и джакузи, наряду с прочими разновидностями расслабляющих нагрузок.
В своем операторском деле он отличался цепкостью и безошибочной уверенностью. Если кадр обещал быть выигрышным, то Ури без страха карабкался куда угодно. Благодаря невероятной ловкости он запросто влезал на стены зданий, свисал с ограждений, но нужного эффекта всегда добивался. На него были возложены все аэросъемки. Нередко он пристегивался на стропах или лямках под брюхом арендованного летательного аппарата и снимал таким образом то долину Наска в перуанской пустыне, то руины в какой-нибудь отдаленной местности. С Ури было неизменно легко. Все относились к нему с уважением, а работа его всегда была в цене. Дома, в Лос-Анджелесе, у него оставались жена и двое малолетних детей. Сам же Улик восемь месяцев в году находился на выезде.