-Вам понадобится много денег, чтобы снова обрести вид, соответствующий вашему происхождению, - сказал я.
- Забудьте это! Все что мне нужно это покой и книги. Я хотел бы вернуть давно утраченные Lehrjahre – ученические годы.
-А как же дорогое вино, английская одежда, приемы и все такое?
- Достаточно сказать, что время, когда я появлялся в обществе прошло. Но это мало удручает меня. Теперь честь не в моде, а дворянское достоинство упрощено и все, что там ни говори, поголовно жертвуют ими ради выгоды. Я все равно верну вам все деньги, потраченные на меня.
-Но я даже не хочу, чтобы оказанная мною услуга обязывала вас возместить мне расходы.
-Вы обижаете меня отказом. Деньгами, которые у меня есть, я считаю нужным поделиться с вами по дружбе. Вы не только прекрасный собой юноша, вы мой самый близкий друг, - вот поэтому я и ставлю вас выше всех людей в мире.
Настойчивое желание Фредерика так или иначе решить беспокоивший его вопрос вынуждало меня сдерживать свои протесты. К тому же я еще не признался ему, что владею сокровищами Бормана. До сих пор не знаю, какие соображения заставили меня держать это в тайне.
Мы приехали на автовокзал за двадцать минут до отправления автобуса, я встал в очередь за билетами, впереди было четыре человека. Тем временем Фредерик, увидев во дворе разносчика, торговавшего водой, сандвичами и орехами, пошел к нему, чтобы купить колу. Но стоило ему только выйти наружу, и он тотчас же вернулся в помещение. Я, конечно, не знал, что случилось, но одного встревоженного вида его было достаточно, чтобы я тоже встревожился. У автобуса, следовавшего рейсом 34 Мендоса- Сантьяго стояли два подозрительных типа и смотрели на каждого, кто входил внутрь.
-Это он! – воскликнул Фредерик и впал в отчаяние.
-Кто?- спросил я, глядя через его плечо на тех мужчин.
-Рихтер, мясник из Берлина, - чуть слышно произнес Фредерик.
- нами было стекло, я видел его лицо, отраженное в нем, - лицо искаженное страхом. Достаточно было одного мгновения, чтобы изгладились все приятные впечатления, и померкла радость путешествия. Под влиянием смутных мыслей и тревоги за будущее, из-за которой жизнь вдруг лишилась для нас всякой прелести, мы пятились назад, сдерживая себя от желания обратиться в бегство. Очутившись на улице, мы вмешались в толпу, но, даже растворившись среди людей, мы чувствовали себя в опасности. До границы было пятнадцать километров. Мы решили добраться на попутной машине. Мы шли молча. Фредерик не мог подавить в себе глубокой тревоги: он знал, что его будут преследовать люди Блекета, а особенно потрясло его их появление здесь. Мы приближались к какой-то ферме, расположенной в трех-четырех километрах от города, когда впереди нас остановился серый автомобиль. Мы продолжали идти, слабо надеясь, что кто-то в машине будет сопутствовать нам. Но из машины вышли те двое, кого мы видели на автовокзале: им обоим свойственна физиогномическая особенность, а именно - грубый и мрачный вид. Появление Рихтера окончательно лишило Фредерика всякой надежды.
-Вот как? Мессон? Какими судьбами? – сказал с усмешкой Рихтер.
Фредерик до того растерялся, что когда Рихтер поманил его пальцем, он не сопротивляясь, но с некоторой медлительностью, пошел к нему. Не колеблясь, я встал между ним и Рихтером, мало заботясь о том, что поза моя вряд ли послужит тут сдерживающим началом, не остановить его я хотел, а защитить. Разумеется, защитить его я не мог. Зато какой прилив смелости почувствовал я. Фредерик оцепенел. Привести его в чувство стоило большого труда. Рихтер взял его за плечо, чтобы увести, но я вцепился во Фредерика и тянул его к себе, а он, задыхаясь от волнения, повис на мне. Но мужчина оторвал его от меня. Что мне оставалось делать, как не подчиниться грубой силе. Перед тем как Фредерик сел в машину, я обнял его. Страх дал большую силу моей чувственности, я прижал его к себе и поцеловал в шею. В этой сцене есть что-то заставляющее объяснить ее. Всегда мучительно чувствовать чужой страх и скрывать собственный. Я никогда никого не видел в таком отчаянии: Фредерик, как только его поволокли к машине, устремил на меня через плечо такой душераздирающий взгляд, что я содрогнулся всем телом, а когда его затолкнули внутрь, он успел взглянуть на меня последний раз, я и упал духом. Что говорить, омрачил мое сознание тот его взгляд. Машина проехала немного вперед, развернулась и покатила назад. Пока я стоял на дороге, она скрылась из виду. Исступлению моему, казалось, не было конца – я был не в силах пошевелиться от страха за него. Тогда я не знал, что это событие, причинившее мне столь глубокую тревогу, приведет к самым ужасным последствиям. Дорога была прямой, и я пошел обратно в город, рассчитывая, что я в любом случае успею сообщить Аннингу о том, что Мессона похитили. Я вынес из той сцены прощания, разыгравшейся вечером на дороге, такую душевную боль, что чувствовал себя совсем разбитым. Похищение Фредерика развеяло последние остатки моего сомнения в том, что мстительный Блекет и его приспешники представляют собой преступную организацию. Теперь у меня были основания ненавидеть ее. Ниже по дороге я обнаружил мертвого Фредерика. Его застрелили и выбросили из машины. Я был настолько потрясен, что ничего не почувствовал. Он лежал на спине. Вид его не столько опечалил, сколько удивил меня: во взгляде мертвого все еще виднелся испуг. Бедный Фредерик. Его нельзя не любить и сердце мое обливалось кровью, когда я прощался с ним на перекрестке между жизнью и смертью. Это не метафора, чего, кажется, доказывать не требуется, так как он на самом деле лежал на перекрестке. Я вспомнил его блестящий монолог и подумал, что смерть забрала душу, зрелую, уже сложившуюся, много испытавшую в жизни, чрезвычайно богатую и наделенную всевозможными совершенствами. Для меня он будет преданным, добрым, никогда не забываемым другом. Через сорок дней, тело Фредерика уже распадется в могиле, и все в нем станет прахом, кроме нетленной души, все ее богатство выйдет наружу, она вознесется на небо и тогда теплый солнечный луч упадет на землю, надо думать, много других лучей потускнеют перед его блеском. Но кто скажет глядя на него, что это сияние чистой души? Пожалуй, лишь тот, кто знает, что в смерти есть величие.