Комендант машинально прижал руку к груди, но тут же ее отдернул — никакой дыры там нет, рана давным-давно зажила, не оставив даже шрама. И сердце никуда не делось: оно колотилось так, что кровь пульсировала в висках и шумела в ушах. Это был всего лишь кошмар.
В отличие от слабости, сковавшей его как тяжелая цепь, тянувшей вниз, заставляя коменданта горбиться в седле и едва ли не падать лицом в гриву Мышастого.
— Это просто… жажда… и голод… и раны… — прошептал пересохшими губами Долгузагар.
Мышастый издал тихое ржание и прибавил шагу. Теперь он прокладывал путь между невысокими пучками блеклой травы — быстро, но осторожно, потому что ее узкие листья были жесткими и острыми.
В какой-то момент Долгузагар, должно быть, и в самом деле лишился чувств, потому что оторвал голову от гривы Мышастого, лишь когда тот громко заржал и гулко стукнул копытом по земле.
И почти сразу взгляд коменданта упал на зеркальце воды — крохотную лужицу под нависшим камнем. Вытекавший из нее ручеек толщиной в мизинец уходил в землю, не пробежав и шага.
Долгузагар не помнил, как сполз с седла и бросился на землю. Но, припав к воде, он тут же со стоном отпрянул: его рот и губы обожгла соленая, как рассол, и горькая, как желчь, жидкость. И тут же принялся, хрипя, хватать ртом сухой песок с земли, в кровь раздирая губы, десны, язык — только чтобы избавиться от жгучего яда. Песок, который он выплюнул, был розовым от крови.
Перевернувшись на спину, он некоторое время лежал, тяжело дыша, словно рыба, выброшенная на берег. Жечь перестало, но во рту все равно стоял мерзкий привкус желчи и крови, и не было ни воды, ни еды, хотя бы и эльфийских, чтобы от него избавиться. Теперь пить хотелось так сильно, что комендант едва ли не терял сознание от жажды, как теряют сознание от боли.
Тут ему в голову пришла ужасная мысль. Конь сам остановился у этого, с позволения сказать, родника. Неужели для него, Долгузагара, больше не будет воды, которую можно пить?
— Попробуй сам, — просипел комендант коню, с трудом садясь.
Мышастый опустил голову к воде — но отдернул ее, едва коснувшись губами поверхности жидкости. И, потершись храпом о песок, виновато посмотрел на человека.
Долгузагару стало легче, тем более что он увидел бело-желтый налет, который жидкость оставила на камне. Она и в самом деле была горько-соленой, как большинство здешних источников и само море-озеро Нурнэн, это не продолжение кошмара.
Мышастый опустился рядом с Долгузагаром на колени, чтобы тому было легче забраться в седло, и они тронулись в путь. Комендант ехал, приоткрыв рот, чтобы ветерок хоть чуть-чуть унял жжение и жажду. Помогало не очень, и Долгузагар понял, что вряд ли доедет теперь до пресной воды.
Потом начало темнеть. Он поднял голову: в небе клубились тяжелые тучи. Должно быть, так выглядит морская буря, если смотреть на нее снизу, со дна, подумалось Долгузагару. При мысли о соленой морской воде жажда напомнила о себе с удвоенной силой. О дожде комендант не подумал: ни в Мордоре, где он жил, ни в Хараде, где он родился, тучи не предвещали дождя. В Мордоре дышала пеплом и дымом Роковая Гора, а на юге дождевые капли таяли, не долетая до крыш домов.
Но тут вдруг с неба посыпались мелкие капли, тут же высыхавшие на горящих губах и сухой земле. Они становились все крупнее и падали все чаще. Сначала Долгузагар ловил капли ртом, и они казались ему горькими, потому что их было слишком мало, чтобы уничтожить отвратительный привкус. Потом коменданту пришла в голову идея получше: под шум дождя они подъехали к большому камню, и Долгузагар, спешившись, принялся слизывать струйки воды, которые текли по складкам и трещинам камня. Мышастый сначала следовал его примеру, а потом комендант увидел, что конь пьет из небольшого ручейка, бегущего под его копытами: сухая земля уже насытилась.
Но все равно: и в воде, стекавшей с камня, и в воде, бежавшей по земле, ощущался слабый, но неистребимый привкус горечи.
И Долгузагар не знал, кажется это ему, или вода горчит сама по себе, или из-за того, что он отведал горько-соленого источника. Но он все равно пил и пил, пока не настала глубокая ночь, и дождь не прекратился, и он не упал на мокрый песок, совершенно обессилев.
Лучи, острые, как эльфийские стрелы, буквально обожгли глаза Долгузагара сквозь веки, и он, не успев проснуться, сел, жмурясь и пряча лицо в ладонях.