Я быстро раскрываю глаза и понимаю, что не вижу совершенно ничего. В доме царила тьма, которая готова была пожрать меня и мое дитя. Камин потух, и от его углей шел лишь легкий, едва заметный дымок. Свечи в йольском полене перестали гореть, а еловые лапки с шишками и вплетенной в них рябиной были залиты воском. Я прислушиваюсь, чтобы услышать тихое дыхание Авалон, но не слышу его. Это пугает еще больше.
Раздаются шаги.
— Брендон? — спрашиваю тут же я достаточно резко, но вместо ответа на ухо мне звучит чей-то тихий, приглушенный и такой завораживающий смех.
Это не Брендон. Я подскакиваю с кресла, откидывая одеяла в сторону, и обращаюсь в сторону звука, но мне ничего не разглядеть. Снова слышны шаги, но совсем непохожие на шаги моего хромого мужа. Я превращаюсь в слух, но звуков больше нет. Лишь стук моего сердца, отбивающего чечетку. Слышен скрип люльки. И руки тут же холодеют, а лоб покрывается испариной.
— Брендон? — повторяю я, понимая, как глупо верить, что это он. Так, возможно, думал и бог: в этот раз никакого ответа вообще нет.
Я сглатываю и начинаю медленно наощупь двигаться к люльке, выставляя руки вперед. Мои пальцы осторожно касаются ее деревянных краев, а после движутся по одеялку к ребенку, чтобы нащупать там … ничего. Я сглатываю.
— Авалон, — шепчут губы, но она не может мне ответить.
Страх забирается под мою кожу, заставляя ее покрыться мурашками.
— Цернунн… — называю я его имя и тут же ощущаю опаляющее дыхание на своей шее.
Сердце пропускает удар. Он стоит за мной? Это он?
Я смотрю в сторону и замечаю едва заметное движение слева. Стараюсь краем глаза проследить за ним, но ничего не выходит. Остается лишь стоять как вкопанной посреди холодного и пустого дома, ожидая, что же решит древний бог.
— Не надо, — шепчу я, и это звучит так жалко, что даже мне не хочется исполнять свою просьбу, не то, что древнему богу. — Не надо забирать ее, — продолжаю я, — пожалуйста, — я облизываю губы, понимая, что, пытаясь заключить сделку с богом, нужно предложить ему что-то достойное. Но что? У меня ничего не было. Мы были бедны с мужем как полевые мыши. Нам нечего предложить ему. Мне нечего ему предложить. Разве что … — забери меня. Не ее. Меня.
Бог оказывается возле меня в долю секунды. Я почти вскрикиваю, ощущая кожей спины его прикосновение сзади. От него разит опасность. И снова на шее я ощущаю его опаляющее дыхание, а по коже скользят мурашки. Секунда нужна, чтобы его рука коснулась моих волос и откинула их в сторону, позволяя себе проскользить пальцами по шее к оголенному плечу. К своему стыду, помимо опасности, я ощущаю и желание.
Мне нравится его прикосновение. Мне хочется еще. И бог, словно бы читая мои мысли, теперь прикасается своими такими горячими губами к моей спине. С моих губ тут же срывается тихий стон, который я не в силах подавить, и все что я могу — это поспешно попытаться прикусить губу. Я не хочу, чтобы он услышал его. По телу прокатывается волна возбуждения, я чувствую, как твердеют мои соски. Мне хочется большего… и меня накрывает стыд. Совсем не так я реагировала на своего мужа.
Я боюсь пошевелиться, боюсь, что наваждение исчезнет, что он больше не прикоснется ко мне. Как же это странно и глупо, как же желанно. Губы бога скользят к моей шее, а я забываю, как это дышать. Голова наклоняется в сторону, чтобы он мог продолжить целовать меня, а сердце предательски выскакивает из груди, словно давая ему понять, как мне нравятся его прикосновения. Мне кажется, что я ощущаю его усмешку в этот момент.
— Хорошо, — вдруг звучит его скрипучий завораживающий голос мне на ухо, и в долю секунды все возвращается на круги своя: свечи снова вспыхивают на йольском полене, камин загорается, а из люльки доносится уже плач Авалон.
Бога больше не было рядом. Я кидаюсь к младенцу, подхватывая его на руки и прижимая к груди, желая уберечь всеми силами. Плечи мои все еще горят от его поцелуев, а из глаз моих нескончаемым потоком начинают течь слезы, которые я не в состоянии остановить. Я уже не знаю, расстроена ли я тем, что он ушел, или это слезы от пережитого испуга.
Двери дома в этот момент открываются, и на пороге, прихрамывая, появляется мой муж. За его спиной все еще бушует пурга, и холодный воздух со снегом обдает мое тело, заставляя вздрогнуть. Он держит бидон молока в одной руке, а во второй — йольский венок, что висел раньше на нашей двери.