— Нет, я понимаю. — Джек смеется. — Просто он меня удивил.
— Тебе действительно стоит прочитать книги.
— Да, наверное, я так и сделаю. — Он прочищает горло. — Если будет время, — добавляет быстро, не поднимая на меня взгляда. — Я скоро избавлюсь от костылей и, наверное, снова смогу тренироваться, так что через несколько недель я вернусь к тренировкам и всему такому.
Цезарио знает, что это ложь, и Джек, кажется, тоже это понимает. Но в данной ситуации я не Цезарио. Я просто я, и Ви Рейес — уж точно не тот человек, с которым Джек Орсино станет откровенничать..
И все же, мне кажется неправильным просто слепо соглашаться с ним. Это тоже не очень в духе Ви Рейес.
— Знаешь, — осторожно начинаю я, — ты ведь хорош не только в футболе.
— Да? — Он одаривает меня высокомерной ухмылкой. — Рад, что ты наконец это заметила.
— Серьезно? — Как быстро благие намерения оборачиваются против меня. — Заткнись, или я не повезу тебя домой.
— Ты просто бросишь меня здесь? — говорит он, изображая отчаяние.
— Прекрати. Я просто пытаюсь сказать, что, возможно, тебе не стоит связывать свое будущее только с футболом, понял? Я, конечно, не эксперт по анатомии, — добавляю я, — но, кажется, после того, как рвешь колено, не так уж просто вернуться на поле. Разве ты не перенес операцию?
Он, конечно же, парирует.
— Так ты следишь за слухами, Виола?
— Не заставляй меня снова просить тебя заткнуться. И вообще, это не мое дело, что ты делаешь или не делаешь, — замечаю я, заводя машину. — Я просто говорю, что, возможно, тебе нужно признать, что некоторые вещи ты не в силах контролировать… Например, то, что у тебя болит колено.
— Оно не болит.
Я бросаю на него скептический взгляд, прежде чем перевожу внимание на зеркало заднего вида, чтобы сдать назад.
— Ну, ладно, — вздыхает Джек. — Но ведь величие — это боль, верно?
— Нет. Боль — это просто боль, и у нее есть причина. — Я отъезжаю и перевожу машину в режим движения. — Лично я не верю, жизнь имеет лишь один исход, — добавляю я, и когда он ничего не произносит, я продолжаю: — Я имею в виду, что не существует какой-то определенной судьбы или чего-то в этом духе. Ты не рожден для того, чтобы играть в футбол. Существует версия твоей жизни, в которой ты занимаешься другими вещами. Бесконечные версии. И каждый раз, совершая выбор, ты отбрасываешь один возможный исход, но вместо этого возникают еще десять новых. И так ты продолжаешь идти, избирая путь и наблюдая, как перед тобой появляются новые дороги. Даже если старые исчезают в прошлом, это не обязательно должно быть грустно, — я подвожу итог, пожимая плечами, хотя, конечно, чувствую легкий укол в груди, вспоминая об Антонии.
Джек молчит еще несколько минут, поэтому я выруливаю с парковки и включаю навигатор, чтобы выехать на автостраду.
В конце концов, я предполагаю, что он заснул, но тут он прерывает пение Элвиса Костелло, обращенное к Веронике.
— А что, если я не вижу других путей? — спрашивает он.
Я вздыхаю.
— Это просто метафора, Орсино. Мы подростки. Мы не знаем, что будет дальше.
— Знаю, но… — Он замолкает. — А что, если я просто ничего не вижу?
Каким-то образом я понимаю, что на самом деле он спрашивает: «а что, если я — ничто?» И мысль о том, что Джек Орсино — Герцог Орсино, которого любят и уважают так много людей, — может думать, что он ничтожен, кажется мне настолько абсурдной, что хочется смеяться, пока не заболит горло.
Или, может, заплакать.
— Тогда создай что-то. — Кажется, мой голос звучит жестче, чем нужно. — Ты вообще понимаешь, насколько ты хорош даже в том, чтобы просто существовать?
— Что? — Он выглядит удивленным, и мне хочется встряхнуть его. Хочется встряхнуть его. Или заставить его поменяться со мной местами, чтобы он наконец увидел то, что вижу я, и перестал ныть.
— Я знаю, ты считаешь меня стервой, Джек, — раздраженно говорю я, — но это потому, что я уже давно поняла, что большинству людей я не понравлюсь. Я уже понимаю, что я не для всех, но…
— Я не думаю, что ты стерва.
Я отмахиваюсь от него.
— Конечно же думаешь. Я просто хочу сказать…
— Виола, ты не стерва. — Он смотрит на меня. — Или, точнее, ты, конечно, стерва, — поправляется он, и я закатываю глаза, — но не в том смысле, в котором они думают.
— Уверена, весь мир прекрасно понимает, что это значит, Орсино. — Я из тех девушек, кого другие хотят видеть страдающим, потому что я отказываюсь быть такой незначительной, какой они хотят меня видеть. Я это знаю и не принимаю на свой счет. Если люди думают, что я стерва — это нормально. Мне не нужно, чтобы меня любили. Мне не нужно, чтобы меня принимали. Мне вообще никто не нужен, и это евангельская истина.