Вчера нас снова атаковали — кто-то попытался украсть одну из наших реликвий (Лук Тристана, который понадобится, чтобы убить чудовище в Бретани). И Джек даже не спрашивал, что делать. Причем не в его обычной самодовольной манере, как будто он больше не нуждается в помощи и считает себя божьим даром в этой игре. Нет, теперь он действительно думает о том, в чем я нуждаюсь.
Люди редко думают обо мне. Это не жалоба, а просто факт. Я привыкла быть той, кто управляет всем: планирует, решает, что делать дальше. И меня кто-то пытается разгрузить. Если мне нужно что-то, я вынуждена просить об этом, и я так и делаю. Правда, признаю, что иногда делаю это не в самой вежливой форме, потому что я понимаю — большинство людей больше заняты собой. Единственный человек, кто изменил свое поведение, не дожидаясь, пока я этого потребую, — это, к моему удивлению, сам Герцог собственной персоной — Джек Орсино.
И вот этот турнир, который он так хочет… Я не могу ему отказать.
— Просто скажи ему, что он тебе нравится, — шепчет мне Баш.
Я делаю вид, что сплю. Очень «по-взрослому».
Джек
— Орсино, — звучит строгий голос отца — он снова включил режим тренера. Отец активно двигает челюстью, пережевывая пластинку Big Red. — Думаешь, сможешь сыграться с Эндрюсом?
— Конечно. — Я поднимаюсь на ноги и совершаю легкую пробежку к боковой линии, пока защита выходит на поле. Настороженный Эндрюс ходит взад-вперед. На последних тренировках он пропустил два паса, и теперь это не выходит у него из головы.
— Лови, — говорю я, бросая расслабленный спиральный пас.
Мяч приземляется прямо ему в руки, словно там ему самое место. В этом нет ничего сложного; стоит лишь упомянуть, что не все так просто, как и с четвертым дауном за минуту до конца матча. Иногда лучший способ поддержать человека — напомнить ему, что это всего лишь игра.
Я проверяю колено, ощущая привычное желание рвануть вперед, пока все не растворится в пыли позади меня.
Да, всего лишь игра.
— Все еще странно находиться на поле без тебя, — комментирует Эндрюс, бросая мне мяч обратно.
Сначала я молчу.
— У тебя чертовски крутой сезон, — напоминаю я ему в конце концов.
Он пожимает плечами:
— Как и твой, когда ты был на том же курсе, что и я.
Это правда — статистически у меня был лучший год — но намек все еще ранит. Я — живое доказательство того, что одного хорошего сезона на втором курсе недостаточно, чтобы построить карьеру в профессиональном спорте. А еще тягостное напоминание о том, что даже самые быстрые ноги могут не выдержать удар. Я, вероятно, спасаю его эго.
Хотя не могу сказать, что быть предостерегающей историей так уж здорово.
Он ловит еще пару мячей.
— Я слышал, что один из других перспективных игроков Иллирии выбыл. Отстранен за вечеринку или что-то в этом роде.
— Мм. — Я вижу, он намекает на то что, как это хорошо для меня: игрок, который восстанавливается после серьезной травмы, лучше того, кто наверняка будет тусоваться в колледже. Но я считаю иначе. Если Иллирия собирается отсрочить момент подписания со мной контракта, неважно, кто еще дисквалифицирует себя с моей позиции. Я хотел — и все еще хочу — быть их выбором, потому что я лучший. Даже если это означает попросить их сделать ставку на то, насколько хорошо я смогу восстановиться. Даже если это значит доказывать что-то, в чем я сам еще не уверен.
— От них что-нибудь слышно? — спрашивает Эндрюс.
— Пока нет. Но, уверен, они свяжутся со мной до конца сезона.
— О, круто. К финалу Штата будешь на поле, да?
Вообще-то, нет. И уже давно.
— Уверен, они свяжутся со мной до конца сезона.
Эрик говорит «нет». Впереди еще три стабильных недели физиотерапии, прежде чем я смогу снова участвовать в футбольных тренировках. Мама говорит «нет», потому что Эрик говорит «нет». Отец отвечает «посмотрим», ведь я всегда был особенным, да и бегать я научился раньше, чем начал ходить.
Фрэнк смотрит на меня, в ожидании того, что я совершу, как мне кажется, что-нибудь глупое.