– Что же тогда делать?
– Позволить дымку обучить тебя тому, чему ты можешь научиться.
– Разве дымок учит?
– Конечно!
– Так же, как Мескалито?
– Нет, по-другому.
– А чему он учит?
– Он учит умело обращаться с его силой.
– Я боюсь твоего гуахо, дон Хуан. Я уж было решил, что сошел с ума.
Почему-то эта мучительная мысль не покидала меня. Я рассматривал происшедшее с точки зрения человека, уже имевшего галлюциногенный опыт, но в голову мне снова и снова приходило одно и то же: дымок лишает человека разума.
Дон Хуан рассеял мои опасения, сказав, что я только-только почувствовал невероятную силу дымка. А чтобы управлять этой силой, добавил он, необходимо быть стойким. Это относится не только к подготовительному периоду, но и к моему отношению к миру после встречи с дымком. Он сказал, что дымок силен, и если человек не противопоставит ему свою стойкость, его жизнь разлетится вдребезги.
Я спросил, одинаковое ли воздействие оказывает дымок на разных людей. Дон Хуан ответил, что дымок преображает не всякого.
– Почему он преобразил меня?
– Глупый вопрос! Ты послушно выполнял все мои требования; ничего удивительного, что дымок тебя изменил.
Я снова спросил дона Хуана о том, как я выглядел. Вызванный к жизни его словами образ бестелесного существа казался мне невыносимым. Дон Хуан сказал, что, честно говоря, боялся смотреть на меня. Он думает, что ощущал, вероятно, то же самое, что и его благодетель, когда дон Хуан курил в первый раз.
– Почему ты боялся смотреть? Разве я был такой страшный? – спросил я.
– Я никогда не видел курящего человека.
– Дон Хуан, неужели ты не видел, как курил твой благодетель?
– Нет.
– И даже самого себя?
– Как это?
– Ты мог курить перед зеркалом.
В ответ дон Хуан широко раскрыл глаза и ошеломленно потряс головой. Я снова спросил, можно ли увидеть себя в зеркале. Он ответил, что, вероятно, можно, только это ни к чему, если не хочешь умереть от страха или еще от чего.
Я спросил:
– Значит, вид при этом все-таки страшный?
– Меня это всегда интересовало, – признался дон Хуан, и все же я никогда не расспрашивал благодетеля, не глядел в зеркало и вообще старался об этом не думать.
– А как же я тогда узнаю?
– Придется ждать, как ждал я, пока не передашь дымок кому-нибудь другому, если, конечно, ты сам овладеешь им. Тогда и узнаешь, как при этом выглядит человек. Таково правило.
– Дон Хуан, а что случится, если курить перед фотоаппаратом и сфотографироваться?
– Не знаю. Скорее всего, дымок тебя накажет. Ты, кажется, считаешь его таким безобидным, что готов шутки с ним шутить?
Я объяснил, что далек от шуток, но что раньше дон Хуан сам говорил, что дымок не требует определенного порядка действий, и поэтому я думаю, что не будет особого вреда узнать, как я выгляжу. Дон Хуан возразил, что, в отличие от «чертовой травки», дымок действительно не требует определенного порядка действий, однако соответствующее отношение к нему необходимо. Например, не важно, в каком порядке собраны составные части курительной смеси, но их пропорции должны быть точно соблюдены.
Я спросил, можно ли рассказывать о том, что я пережил. Дон Хуан ответил, что нельзя разглашать только три секрета: как приготовлять курительную смесь, как передвигаться под ее воздействием и как возвращаться из путешествия, – все остальное может знать кто угодно.
8 12 сентября 1964 года, суббота
В первую ночь митоты, начавшейся 3 сентября, в четверг, я съел восемь шариков пейотля. Они не подействовали на меня, а если и подействовали, то очень слабо. Большую часть ночи я просидел с закрытыми глазами – так было легче. Я не спал, однако совсем не устал. К рассвету пение стало каким-то необычным. На минуту я ощутил душевный подъем, мне захотелось плакать, но когда песня смолкла, это прошло.
Все поднялись и вышли наружу. Женщины подали нам воду; одни из нас стали полоскать рот, другие – пить. Мужчины весь день молчали, зато женщины смеялись и болтали без умолку. В полдень была роздана ритуальная пища – вареная кукуруза.
4 сентября, на закате солнца, начался второй день митоты. Руководитель запел свою песню пейотля, затем последовал новый цикл пения и принятия пейотля. Завершился он утром, когда каждый участник митоты распевал свою песню в унисон с другими.
Выйдя из дому, я увидел кое-кого из вчерашних женщин. Кто-то дал мне воды, но происходящее вокруг больше меня не интересовало. Я опять сжевал восемь шариков; на этот раз результат был иным. К утру пение заметно ускорилось, и все запели в один голос. Я почувствовал, что кто-то или что-то хочет войти в дом, но не мог понять, привлекает его пение или, напротив, отпугивает.