Дубов внимал этой речи со слезами на глазах – он давно не слышал о себе столь благодарных и прочувствованных слов. Вот уж воистину – пока не умрешь, и не услышишь. Тем более что на предыдущем собственном погребении, на погосте Беовульфова замка, детективу присутствовать не довелось, и о том, что там происходило, он знал только со слов домового Кузьки.
A Иван Покровский тем временем продолжал:
– Я мало знал этого удивительного человека, но пронесу воспоминания о нем до самого конца своей жизни. Дорогой Василий Николаевич! Если ты слышишь меня…
– Слышу, слышу! – хотел ответить Василий, но от скорбного умиления не мог вымолвить ни слова.
– Если ты слышишь меня, – вдохновенно продолжал Покровский, – то не обидишься на небольшую поэму, которую я сочинил в память о тебе. – И поэт, встав в позу памятника своему великому предшественнику работы скульптора Опекушина, приступил к чтению:
– Я через Стикс переправлялся вброд.
Харон, оставшись без привычной платы,
Меня учил веслом по голове…
Вдруг Надя резко толкнула Василия локтем.
– У вас каблук сломался? – сквозь слезы спросил сыщик.
– Нет, кажется, я знаю, где сокровища, – прошептала журналистка.
После того как гроб с символическими останками детектива Дубова опустили в земную твердь (если твердью считать болотистую местность Покровских Ворот), начался традиционный безалкогольный фуршет. Растроганный Василий подошел с бокалом кока-колы к Ивану Покровскому:
– Ах, вы и не представляете, господин Покровский, как я вам благодарен. Как часто мы говорим добрые слова мертвым и стесняемся сказать их живым…
Тут к ним с фужером фанты присоединился инспектор Лиственицын:
– Это было замечательно! Вот бы меня кто так похоронил…
– Так за чем дело стало? – обрадовался помещик. – Давайте в следующий раз вас похороним.
Дубов отвел инспектора в сторонку:
– Все-таки хорошо, что вы согласились остаться. На прошлой неделе, как вы знаете, похороны закончились убийством…
– И вы предполагаете рецидив? – ухватил мысль Лиственицын.
– Нет-нет, до убийства, надеюсь, не дойдет. Но возможно нечто другое, и тут будет незаменима помощь ваших сотрудников. – Инспектор понимающе кивнул. – Надо, чтобы они незаметно следили за действиями всех гостей, ну, естественно, кроме госпожи Чаликовой и нас с вами, и постоянно докладывали вам или мне. И пожалуйста, самого толкового подрядите наблюдать за баронессой фон Aчкасофф.
Инспектор отправился инструктировать подчиненных, а Дубов вновь подошел к Покровскому.
– Василий Николаевич, если вы предпочитаете смесь «крутки» с пивом, то можете, конечно, остаться здесь, – сказал помещик. – Но обычно я после официальной части удаляюсь к себе, чтобы не мешать господину Мешковскому со товарищи справлять поминки так, как им нравится. Вы не будете возражать, если я приглашу вас пропустить за упокой вашей души по стаканчику глинтвейна?
– Что ж, с удовольствием, – не стал отказываться Дубов.
– Тогда пригласите от моего имени госпожу Чаликову и вместе поднимайтесь наверх. A я пока все приготовлю.
Оглянувшись, Дубов увидел, как господин Мешковский нетерпеливо вытаскивает из голубого чемоданчика бутылки, а кинорежиссер Cвятославский прячет по карманам бутерброды со «шведского стола». Инспектор Лиственицын и его помощники, рассредоточившись по кладбищу, приступили к наружному наблюдению.
В камине весело потрескивали поленья, а помещик Покровский то и дело подливал в кружки своим гостям – Чаликовой и Дубову – горячей красной жидкости из котелка, который время от времени подвешивал над огнем прямо в камине.
– Нет-нет, – сказал детектив после третьей кружки, – мне больше не надо. Нынче я должен быть как стеклышко.
– A вы и будете как стеклышко, – зачерпнул Покровский поварешкой из котелка. – Это ведь особый безалкогольный глинтвейн, изготовленный по рецепту барона Покровского.
– Какого именно? – попросила уточнить Чаликова.
– Ивана, – ответил помещик. – Надо же и мне вносить свои традиции. В этот глинтвейн входят те же составляющие, что и в обычный, только вместо вина я заливаю виноградный сок. – И Покровский продекламировал:
– Собак шумливый караван
Кружился под березкой тощей.
Ты налила глинтвейн в стакан,
Подаренный когда-то тещей…
– Это вы сочинили прямо сейчас? – восхитился Дубов.
– Да нет, не сейчас, – скромно ответил поэт. – И не я. Это стихи моего покойного друга, поэта Самсона Эполетова, мир его праху. – Тут в дверь постучали. – Да-да, заходите! – крикнул хозяин. Вошла Татьяна Петровна и протянула Дубову листок:
– Это от инспектора Лиственицына.
Когда дверь за госпожой Белогорской закрылась, Дубов вслух зачитал:
– «После покидания кладбища объектами П., Д. и Ч. (то есть нас с вами, пояснил Дубов) объект М. (Александр Мешковский) извлек из чемодана конфигурации „дипломат“ бутыль горючей жидкости емкостью 1л и две бутылки пива „Сенчу“ емкостью 0,5л каждая и при соучастии объекта К. (Софья Кассирова) произвел смешение вышеупомянутых ингредиентов в соотношении приблизительно 1:1 в стаканах граненой формы вместимостью 0,2л, после чего зафиксировано коллективное поглощение данного раствора внутрь оральным способом…»
– Чего-чего? – не разобрал Покровский.
– Ну, смешали водку с пивом и выпили. Орально, то есть через рот, -пояснил Дубов.
– A что, можно как-то иначе? – удивился поэт. Дубов с сомнением пожал плечами и продолжил чтение:
– «По достижении состояния опьянения средней тяжести объект C. (кинорежиссер Б. Святославский) приступил к издательству нечленораздельных звуков анально-орального происхождения, именуемых последним народной песней коренного населения Республики Кения, сопровождаемому движениями ног, головы и прочих конечностей объекта К. в ритме, определяемом последним как „Макарена“. При этом объект М. предпринимал попытки сексуального приставания к инспектору Лиственицыну и сотрудникам наружного наблюдения. Между 20.00 и 20.30 вышеупомянутые объекты переместились в позу горизонтального положения на территории зоны захоронений в состоянии алкогольного опьянения, визуально характеризуемого как выше средней тяжести».
– Какой слог! – восхитился Покровский. – Чувствую, мне больше в поэзии делать нечего.
– Вася, а что, разве про баронессу ничего не сказано? – с тревогой спросила Чаликова.
– Ну как же, вот и про баронессу: «Объект A. (баронесса Xелен фон Aчкасофф), принимая номинальное участие в вышеописанных антиобщественных деяниях, имитировала оральное употребление водочно-пивного конгломерата путем незаметного для остальных объектов выплескивания последнего на поверхность почвы. В дальнейшем объект A. постепенно удалился в неосвещенную часть зоны захоронений и утратил доступность к наблюдению себя».
– Я так и думала, – озабоченно пробормотала Надя. – Кажется, нам пора.
– Да, пожалуй. – Дубов допил глинтвейн и вскочил с кресла. -Нет-нет, господин Покровский, оставайтесь пока здесь, в случае надобности мы вас позовем.
– Я так и полагала, что баронесса приступит к решительным действиям не откладывая, – вполголоса говорила Надя, когда они спускались по лестнице. – Она же умный человек и не могла не понять – раз из архива пропало свидетельство о смерти Николая Покровского, которого она именует «Свинтусом», то это не просто так. A узнав от Татьяны Петровны, что в библиотеке побывали именно мы с вами…
На первом этаже им повстречался доктор Белогорский.
– Семен Борисыч, будьте в готовности, – сказал ему Дубов. -Возможно, понадобится ваша помощь.
– Помощь ветеринара? – чуть удивился доктор.
– Скорее, врача широкого профиля, – прибавил шагу Василий. – A кстати, Надя, куда мы с вами идем?
– В неосвещенную часть кладбища, – ответила Надя. – Именно туда, куда отправилась баронесса фон Aчкасофф, согласно отчету инспектора Лиственицына.
На кладбище, куда почти не доходил свет немногих освещенных окон, царил таинственный полумрак, а отдаленные уголки и вовсе утопали в черной тьме, сливаясь с окрестными болотами. Василий включил фонарик, и в его неверном свете Чаликова вновь увидела то, что уже имела счастье лицезреть несколько дней (вернее, ночей) назад – то есть валяющихся среди могил поэтесс, кинорежиссеров и рекламных агентов. Инспектор Лиственицын и трое его помощников мирно дремали, сидя на траве и прислонившись к одному из памятников.